Нечаянный подарок богов

В народе со страхом поговаривали о капитуляции, не веря, что принцы, старшему из которых едва исполнилось двадцать пять, справятся с тем, с чем не смог справиться их отец.

Пока Лай говорил, я невольно наблюдала за его лицом. Странное оно было. Не то отрешенное, не то мечтательное... Такое лицо у человека, рассказывающего о жутких вещах, я никогда не видела. Впрочем, справедливости ради, стоит отметить, что о таких ужасах мне раньше не рассказывали, и я даже представить не могла, какое у рассказчика должно быть лицо. Может, как раз такое? Может Лай эмоции сдержать пытался, оттого и выглядел так странно?

Длинный рассказ, половину которого я даже не запомнила, закончился требованием не шуметь, идти след в след и держать эту "заразу". На "заразе" Лай споткнулся и, в который уже раз, смерил Рокси хмурым взглядом. Зверек ответить тем же не мог, но, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, едва слышно заворчал. Я торопливо зажала ему морду и виновато посмотрела на парня.

"Такое больше не повторится", — должен был говорить мой взгляд. По крайней мере, я надеялась, что он говорит именно это, а не что-нибудь вроде: "Только тронь — и тебе не поздоровится".

Лай снова дернул плечом, пробормотал что-то под нос и пошел вперед. Ну, то есть это так говорить принято: "пошел вперед". Для меня же, что перед, что назад, что право, что лево... Везде незнакомый лес.

— А куда мы идем? — рискнула все-таки спросить я.

— К знакомому моему. Он в Сеерринге трактир держит.

Я промолчала. Чем больше я узнавала об этом мире, тем больше появлялось вопросов. И далеко не самых простых. Однако решила не забивать себе голову отвлеченной фигней и сосредоточиться на насущных проблемах.

Мы шли молча. От нечего делать я развлекалась тем, что разглядывала своего спутника. Повадки его продолжали меня удивлять. Он был похож на дикого кота... Особенно эта его привычка, которую я не заметила вчера, но не могла обойти вниманием сегодня: время от времени Лай останавливался и замирал в неподвижности. Тело его в такие моменты вытягивалось в струнку, глаза быстро перебегали с одного предмета на другой, выискивая признаки опасности. Ну, точно дикий зверь. Не столько опасный, сколько осторожный. Он издали увидит тебя и затаится, а ты пройдешь в паре шагов, не подозревая о его существовании.

В какой-то момент мои раздумья прервал Рокси. Зверек настойчиво запросился на землю. Я попыталась было убедить его потерпеть, но потерпела неудачу. Пришлось уступить.

— Лай! — тихо позвала я.

Парень обернулся.

— Подожди немного...

Объяснять причину не было нужды.

— Только быстро, — хмуро сказал Лай.

"Мог бы и не говорить. Я больше твоего мечтаю добраться до цивилизации. Третий день в лесу — это тебе не шутки".

Я спустила Рокси на землю. Он задрал нос кверху и принюхался, неловко поводя головой из стороны в сторону. Несмотря на чудесную скорость выздоровления, зрение к нему пока так и не вернулось. Я присела на корточки и осторожно отвела длинные пряди жесткой шерсти с его глаз. Смотреть на стянутую ожогом, ярко-розовую кожу с сочащейся сукровицей было больно. В приступе сочувствия я погладила Рокси и, в который раз, удивилась тому, насколько его шерсть была жесткой. Будто проволока.

— Даша... — предостерегающе начал Лай.

— Да, уже иду.

Я потянулась, чтобы взять Рокси на руки, но тот проворно увернулся.

— Эй, ты чего? Иди сюда, нам пора.

Я шагнула к зверьку. Рокси попятился.

— Рокси, малыш, нам некогда, — принялась увещевать я некстати заупрямившееся животное. — Иди сюда.

Маленький гад и не подумал подойти. Вместо этого он отступил еще на пару шагов и негромко — можно сказать, шепотом — гавкнул. Это удивило меня больше, чем его неожиданное упрямство. До сих пор от Рокси я слышала только рычание разных тональностей и скулеж, но никакого лая. И что изумило больше всего — как интеллигентно это прозвучало. Это было такое вежливое "Увау". В одном коротком звуке мне послышалось и извинение за доставленные неудобства, и объявление непреклонного желания стоять на своем.

— И что теперь? — спросила я. — Сам пойдешь? Но ты же ничего не видишь и стоишь еле-еле.

Насчет "еле-еле" я сильно преувеличила. Рокси передвигался на удивление уверенно, и только чуть заметная хромота напоминала о недавних переломах

— Или ты здесь решил остаться? — продолжила я бессмысленный во всех отношениях "диалог". — Ты один не выживешь, лучше пойдем с нами. Найдем тебе доктора...

— Хватит, — нервно оборвал меня Лай. — Идем.

— Ладно, ладно, — буркнула я и добавила, обращаясь к Рокси: — Ну и как хочешь.

Стараясь подавить внезапно возникшее чувство горькой обиды на неблагодарное создание — ему жизнь спасли, а он выкобенивается — я догнала Лая, все еще стоявшего в ожидании конца наших нелепых разборок, и проворчала:

— Чего стоишь? Сам же говорил — надо спешить.

Назад я не оборачивалась. Вроде бы животное неразумное, глупо ждать от него благодарности, но все же... на душе было противно и тоскливо. Будто с лучшим другом из-за пустяка насмерть разругалась.

Погруженная в свои раздумья, я не видела ничего вокруг. Когда мимо на большой скорости внезапно пронесся белый меховой комок, я даже не сразу сообразила, что это Рокси. А он, пробежав еще с десяток метров, остановился и повернул ко мне слепую голову.

"Что, съела?" — казалось, говорил весь его вид.

Мне оставалось только глазами хлопать.

"Как это может быть? Он же вчера едва стоял! И он не видит — точно знаю. Может на нюх ориентируется?"

— Радуйся, — сухо заметил Лай. — Тебе больше не придется его нести.

— Ты язвить будешь или дорогу показывать? — не удержалась я.

И мы продолжили путь. Идти без Рокси на руках было гораздо легче, но я, непривычная к походам по густому, болотистому подлеску, все равно выдохлась очень быстро. Уже к полудню — по моим внутренним часам, разумеется, так как небо по-прежнему было сплошь затянуто не то тучами, не то облаками — я готова была убить за возможность отдохнуть. Лай все больше нервничал и не позволял останавливаться. За полдня мы сделали только два коротких привала... считая тот, когда я разбиралась с Рокси.

Вот уж кто чувствовал себя, как рыба в воде. Он без устали носился рядом, то пропадая из виду, то путаясь под ногами. Ни разу он не споткнулся, не врезался во что-нибудь, хотя моя "темная" половина очень на это надеялась.

Еще через пару часов я не выдержала и потребовала устроить привал. Лай сперва отнекивался, но взглянув пару раз мне в глаза, в которых, подозреваю, горела жажда особо жестокого убийства, все-таки уступил.

— Только недолго, — сказал он. — И костер разводить не будем.

"Пофиг на костер! Мне бы посидеть хоть пять минуточек... Нет, лучше десять".

Я со вздохом глубокого облегчения опустилась на ствол поваленного дерева и тут же вскочила. Ствол был сплошь покрыт мхом, который (хотя с первого взгляда и не заметишь) как губка, насквозь пропитался водой. В итоге к моей усталости прибавились сырые штаны, а злость на весь мир достигла критической отметки. Хотелось упасть на землю и забиться в истерике...

Я сделала пару глубоких вдохов, нашла местечко почище и, содрав ногтями вездесущий мох, уселась.

"Хорошо-то как! Все, не встану. Пусть хоть подъемный кран пригонит".

Ноги саднило. Обувка, выданная Лаем, была хороша, но мозолила. По-хорошему, надо бы снять обувь и проверить, но я точно знала, что если сделаю это сейчас, обуться снова себя уже не заставлю. Поэтому я решила оставить все как есть и наслаждалась долгожданными минутами отдыха.

Спутники мои тоже устроились. Лай стянул с плеч рюкзак, пристроил его у ближайшего дерева и сел сверху, прислонившись спиной к стволу. Рокси, поддерживая компанию, уселся подле меня и как настоящая собака вывалил из пасти язык, который оказался странного сине-фиолетового цвета и просто невероятной по собачьим меркам — а я до сих пор никем другим Рокси считать не могла — длины.

Время, выделенное Лаем на отдых, кончилось слишком быстро. Мы снова двинулись в путь.

Единственным примечательным событием того дня стала вечерняя трапеза Лая. Оказывается, накануне я ее пропустила, слишком долго провозившись у ручья.

Итак, разведя костер и вскипятив себе кружку воды, Лай полез в свой мешок и вытащил сверток размером с кирпич. Когда он развернул тряпицу, моим глазам предстала небольшая перламутровая шкатулка поразительно изящной работы. Кажется, я разглядела затейливую резьбу, украшавшую ее бока...

Но самое интересное было дальше. Лай, бросив на меня свирепый взгляд, достал из-за ворота рубашки маленький затейливый ключик на цепочке из белого металла. Не снимая цепочки с шеи, парень вставил ключ в замок и несколько раз повернул — сначала в одну сторону, а потом в другую. Раздался тихий щелчок, и крышка медленно поднялась. Внутри, на искусно вышитой яркими нитками шелковой подушечке, лежала тоненькая веточка какого-то растения. Длиной едва с ладонь, нежного серебристо-зеленого цвета... На ней осталось всего три маленьких листочка, хотя изначально явно было больше. Я во все глаза уставилась на нее. Потом перевела взгляд на Лая.

"Что он собирается с ней делать? Неужели наркоман?" — была первая мысль.

— Что ты...

Но Лай счел ниже своего достоинства что-либо объяснять. Он бережно оторвал от одного листочка половину и бросил в свою чашку. Потом сразу же закрыл шкатулку и убрал ее обратно в мешок.

Пока я терялась в догадках, парень сгорбился над своей посудиной и ждал, пока листик заварится. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем Лай, с непередаваемым выражением тоски и муки на лице, стал медленно пить получившийся настой, смакуя каждый глоточек.

Когда чашка опустела, парень тяжело вздохнул и выудил со дна тот несчастный листик. После пребывания в горячей воде он поменял цвет с нежного серебристо-зеленого на тусклый серый и стал почти прозрачным. Однако Лая это не смутило. Он сунул листик в рот и принялся медленно жевать.

— Что это было? — спросила я и нарвалась на злобный взгляд Лая.

— Моя еда, — сказал, выплевывая каждое слово, парень. — Гоулины питаются именно этим.

— Гоулины?

— Мой народ.

Я только глазами захлопала. Мало того, что парень весьма странный, так он еще и не человек, получается. И что мне теперь делать? Я даже негров-то в жизни не видела, а тут гоулины какие-то...

— А-а-а... Эм-м...

Надо было что-то сказать, но от неожиданного откровения Лая мысли в голове спутались, и я не придумала ничего лучше, чем спросить:

— А гоулиины — это кто? Чем они от людей отличаются?

Глаза Лая нехорошо сузились. Я успела пожалеть, что вообще рот открыла, когда парень, по-прежнему цедя слова сквозь зубы, ответил:

— Теперь уже все равно. Нас почти не осталось.

— Как... как это — не осталось?

— А вот так.

— Э-э... Может, расскажешь? — после долгого молчания, не очень уверенно попросила я.

Парень резко выдохнул. Казалось, он едва сдерживается от того, чтобы нагрубить мне, а может и ударить.

"Но ведь сдерживается", — невесело подумала я. — "Хотя весь белый от напряжения".

Почему-то я была уверена, что ему очень хочется поговорить о своем народе и я — тот единственный слушатель, перед которым он сможет говорить откровенно. Потому что я — чужая здесь. Жители этого мира, кем бы они ни были, к какой бы расе или народу не принадлежали, вызывают у него только злость.

"Почему? Что они ему сделали? Что произошло с его народом?"

И Лай действительно рассказал.

Гоулины — немногочисленный народ долгожителей, населявший раньше в недоступную горную долину. От других рас и эльфов, с которыми они состоят в дальнем родстве, гоулины отличаются всего двумя особенностями: они физически не способны на ложь и они с трудом переносят любую пищу, кроме листьев одного вида дерева, этиама, растущего в их родной долине.

Гоулины всегда жили обособленно, не особо интересуясь делами ближайших, весьма опасных соседей — троллей, имеющих репутацию самой воинственной, кровожадной и беспринципной расы. Гоулины считали, что им ничего не угрожает, ведь в долине не было ничего ценного, ничего, что могло бы привлечь внимание столь опасных соседей... Гоулины ничего не производили, ничего не выращивали, кроме своих деревьев, а те для других рас не представляли особой ценности. Единственное, чем славились гоулины на весь мир — непревзойденное мастерство слова. Можно сказать, это было закономерно, ведь, лишенные возможности лгать, они учились избегать неприятных тем, недоговаривать, прятать за словесными вензелями единственное важное слово. Постепенно необходимость превратилась в игру и гоулины начали соревноваться друг с другом в мастерстве. Но ведь любому поэту и певцу необходимы слушатели!

Кому первому пришло в голову стать певцом-сказителем в людском королевстве? Неизвестно. Но после первого и второй, и третий, и четвертый, и многие сотни других последовали его примеру.

Беда пришла незаметно. В разгар очередной — о, в то время они случались постоянно! — стычки с троллями, придворный бард, чистокровный гоулин, сочинил для своего сюзерена забавную песенку, выставляющую предводителя троллей в самом нелепом свете. Песенка немало повеселила как придворных, так и солдатню, подняла боевой дух всего королевства...

Кто же знал, что она дойдет до ушей того самого тролльего предводителя?

Кто же знал, что он затаит зло на всех гоулинов и однажды решит отомстить за позор, напав на долину?

Почти весь народ был уничтожен за пару дней. Некогда безмятежная долина превратилась в кровавую бойню. Выжили лишь те немногие, кого не было в долине в те страшные часы. Но и этого предводителю троллей показалось мало. Он приказал выжечь долину драконим огнем, чтобы заветные деревья, этиамы, название которых переводилось с древнего языка, как "искрящиеся", никогда больше не смогли расти там.

"Пусть все гоулины сдохнут от голода", — сказал он.

Но не учел одного...

Да, этиамы росли в долине. Здесь о них заботились, здесь была подходящая почва, нужное количество света, нужная магия, питающая их корни... Но вольный ветер никогда не миновал долины. Его порывы срывали легкие семена этиамов и уносили прочь. Недалеко, всего на несколько километров, но этого было достаточно — поискав как следует, вокруг долины можно было найти драгоценные деревья. Да, дикие растения не были такими красивыми, как их сородичи из долины... Да, у них не было таких широких и мясистых листьев, такого изумрудного насыщенного цвета...

Но они были.

И только их существование вот уже сто лет удерживало на самом краю гибели тех несчастных, кто уцелел в той давней резне, и вынужден был теперь скитаться по миру.

Самым ужасным было то, что те редкие уцелевшие деревца, словно в насмешку, росли по большей части не где-нибудь, а на землях троллей. И пусть давно, в очередном бою, умер тот обидчивый троллий правитель, с которого все и началось. И пусть не разделяли тролли ненависти своего правителя к гоулинам, выгоду свою они почуяли сразу. Пытались гоулины договориться с троллями, вернуться в долину, но жестокий, живущий по закону сильного народ остался глух к их просьбам и уговорам... Нет, и в долину пустить, и деревья отдавать тролли согласились, но... за плату. Причем плату установили такую, что и самый богатый король самой богатой страны не смог бы ее выплатить...