Отряд зародышей

У меня вдруг запершило в горле. Наверное, дыма хватанул. Прокашлявшись и отпив пару глотков чая, я продолжил:

— И вот этот-то самый капитан и начал особо рьяно за сестрёнкой нашего лейтенанта ухаживать. Прямо-таки проходу ей не давал. Она уж, бедняжка, не знала, куда и деваться от него. Дошло до того, что уже и в полк почти престала захаживать. А тут случилось такое дело. Стоял наш лейтенант в наряде начальником караула. А было это в январе, в самую стужу. Да ещё и метель в ту ночь сильная приключилась. В общем, простыл лейтенант, пока посты все обходил с проверками. Службу кой-как достоял, наряд сдал да и свалился в лихорадке. Ну, сестрёнка, понятное дело, в полк примчалась, начала его выхаживать. Два дня от его постели не отходила, измаялась вся. На второй день, под вечер, как стемнело уже, иду я в полк из увольнения. Ну, понятное дело, погулял. Не то, чтоб уж пьяный... Но, чего греха таить, не без этого, — я выразительно похлопал себя пальцами по горлу. Солдаты понимающе заухмылялись.

— Ну, вот... Иду, значит, вдоль забора каменного, что расположение полка ограждает. Дохожу до угла и слышу, за углом вроде как разговор какой. Прислушался. И по голосам слышу, как этот самый капитан уговаривает молодую барышню к нему на квартиру поехать. Ну, понятное дело, зачем. А та — ни в какую. И так и эдак его и стыдит, и совестит. А он всё одно: люблю, мол, поехали — и всё тут. Потом, слышу, она вроде как вскрикнула и замолкла. Я из-за угла выглядываю, а он ей рот зажал и уже к лошади своей тащит. Ну, думаю, пропала девка, выручать надо. Из-за угла выскакиваю и кричу: что это вы тут, мол, такое творите, господин капитан? Как вам не совестно дочь дворянскую и сестру офицерскую обижать? А он мне — пошёл вон, говорит, болван! Не твоё, мол, дело. А будешь много болтать, с гауптвахты у меня не вылезешь. Ну, меня тут зло и взяло. Ты, говорю, меня кичей-то не пугай! Я и не такое видал! А девку отпусти! Он тут как давай на меня орать. А сам её уж совсем к лошади своей подтащил. Думаю, всё, сейчас закинет её на хребет, сам прыгнет в седло, и — поминай, как звали. А там уж барышне ничто не поможет. Погубит он её... Ну, в общем, кинулся я к ним. Барышню у него из рук вырвал, в сторону оттолкнул и уже потом с ним сцепились. Только ведь господа, не в обиду тут некоторым будь сказано, — я как бы мельком, невзначай, насмешливо покосился на Дворянчика, — в кулачном-то бою по сравнению с нами, простыми солдатами, ничего не смыслят. Будь у него меч в руках, может, и не сидел бы я тут сейчас с вами... А только не дал я ему меч достать. На кулачках бились. А в этом деле ему против меня ну никак не устоять было. Короче говоря, намял я ему бока, да и оставил возле лошади отлёживаться. А её под ручки и обратно в полк, в братнину комнату. "Сидите тут, — говорю, — до самого утра. И ни шагу за дверь". "А с вами-то, что будет, господин сержант?" — говорит. Вот даром, что молодая, а всё уже в жизни понимала. "А что ж, — говорю, — ничего и не будет. Вот сейчас пойду к командиру полка и всё, как было, доложу". "И я с вами" — говорит. "Да куда ж вы пойдёте? — говорю, — вам, вон, за братцем смотреть надобно. Глядите, его, никак, опять трясти начинает. Сидите уж с ним". В общем, отговорил я её. А сам к полковнику нашему на доклад отправился, — закончив рассказ, я замолчал. А что говорить? Всё, что нужно, сказано. Остальное и так понятно...

— И — что? — прервал затянувшееся молчание Дворянчик.

— Да ничего, — пожал я плечами, — разбирались долго... Капитана того, за то, что поступил бесчестно, в гарнизон какой-то отправили. А меня, за то, что руку на офицера и дворянина поднял, сюда. Границу охранять...

— Да, дела... — протянул один из сидевших в кругу возчиков, — так оно в жизни и бывает. Сто раз простой человек прав будет, а супротив господ не попрёшь...

— Да от женщин всегда одни беды, — махнул рукой Грызун и насмешливо покосился на Цыгана, — верно я говорю, Цыган?

— Может и верно, — пожал тот плечами, перебирая струны гитары, — мне почём знать?

— Да ладно! Не зря же говорят, что тебя из-за бабы из табора выгнали!

— Кстати, Цыган, — поднял я на него глаза, — мне вот тоже интересно, чего это тебя в армию понесло? Ведь вы, цыгане, народ вольный. Живёте сами по себе, к порядку и дисциплине не приучены... Как же ты в полку оказался?

— Ай, сержант, — воскликнул Цыган, — верно ты говоришь! Мы, цыгане, народ вольный! Сами по себе живём. Свои законы, свои обычаи соблюдаем. Вот из-за них-то я и оказался из табора изгнан. Хотя, по правде сказать, и сам тоже виноват...

— Это как? — полюбопытствовал Одуванчик.

— Давай уж, Цыган, рассказывай, — прогудел Степняк, — всё одно — уже начал...

— А что? И расскажу, — Цыган уселся поудобнее, положил руки на гитару и, глядя в огонь, начал свой рассказ:

— Была у нас в таборе цыганочка одна... Ой, красивая! Молодая! Стройная! Весёлая!

Перебирая пальцами струны, Цыган вдруг запел высоким красивым голосом:

— Ой нанэ-нанэ-э, Черноглазая!

Быстроглазая, Длиннокосая...

Ой, цыганочка, дрожь сердечная...

И любовь ты чья-то навечная...

Резко оборвав мотив, он замолчал. Обвёл всех весёлым взглядом и продолжил:

— Вот какая была красивая!

— Любил ты её, наверное, — с завистью произнёс Зелёный, — а она тебя?

— Ну, как — любил, — пожал плечами Цыган, — нравилась она мне очень. Аж до дрожи нравилась. Да и я ей, похоже, тоже по сердцу пришёлся. Только вот не судьба была нам вместе быть. Обещал её отец барону нашему в жёны отдать?

— Какому барону? — не понял Полоз, — самому господину барону, что ли?

— Нет, — усмехаясь, помотал головой Цыган, — не тому барону, что в замке сидит. А тому, что с нами в кибитках ездит. Нашему таборному голове. Он ведь у нас тоже бароном называется.

— А! Понятно, — покивал Полоз.

— Ну, так вот... До свадьбы ихней месяц оставался. Повстречал я её как-то в поле за табором. Побродили мы с ней по полю, поговорили. И сами не заметили, как вместе в стоге сена оказались. Да там и заночевали...

— Здорово! — прищёлкнул языком Грызун, — цыганочки, говорят, девки горячие. И до любви страстные.

— Да, — нехотя согласился Цыган. Видно, не особо хотелось ему обсуждать достоинства своей подружки с остальными.

— Ну, а дальше-то что было? — полюбопытствовал Хорёк.

— Да всё было бы хорошо. Если б не заметила нас той ночью карга одна старая. Пока мы в стогу миловались, она к барону-то и кинулась. В общем, взяли нас в том стогу барон с его слугами и приспешниками. Да и отец её там же оказался. Меня связали. Её — отцу кинули на вразумление. Барон меня прямо там прирезать хотел. Да на моё счастье там же был и кто-то из стариков таборных. Сказал, что меня сперва судить надобно. А уж потом, как круг решит, так и наказывать. Одним словом, жизнь он мне тогда спас. С тех пор я и хожу у него в должниках...

— И что же круг присудил? — поинтересовался сержант.

— А ничего, — пожал Цыган плечами.

— Как так?

— А так. Не успел. Сбежал я... Меня в яму посадили и караульного поставили. А только под самое утро слышу, наверху вроде как шум какой-то. Потом мне на голову верёвка падает. Подёргал — привязана. Вылез. Вокруг — никого. Рядом с ямой караульщик без сознания валяется. Ну, я верёвку-то смотал, с караульщика нож да плащ снял, ноги в руки и — ходу! По пути в баронский табун наведался. Лучшего коня увёл! — не преминул похвастаться Цыган, — он и сейчас у меня под седлом ходить.

— Да, конь знатный, — улыбаясь, не удержался я от похвалы.

— А как нас гнали! — воскликнул Цыган, — какая погоня была! Да если б не конь, не сидел бы я тут с вами сейчас, не рассказывал бы свою историю, да не играл бы на гитаре! Я и песню про него придумал.

Цыган вновь тронул пальцами струны и запел:

— Ай, ты, коник, ты мой коник,

Ты неси, неси меня!

А уйдём мы от погони,

Не забуду я тебя!

Будешь есть ты лишь пшеницу,

Сладкий клевер молодой,

Пить прохладную водицу

Купаный речной водой!

— Любишь ты своего коня, — отметил Степняк.

— А ты бы не любил того, кто жизнь тебе спас?

— Пожалуй, что и так.

— Ну, как из табора ушёл, понятно, — продолжил я допрос, — а вот чего тебя в армию понесло? Почему в другой табор не пошёл?

— В какой другой? — невесело усмехнулся Цыган, — кто меня, изгоя, примет. Кто захочет себе лишнего врага наживать? И недели не прошло, как уже все цыгане в округе знали, что меня барон наш убить поклялся! Кто ж захочет с бароном ссориться? Вот и пришлось мне одному побродить. Да подальше от тех мест, где наш табор кочует.

Цыган помолчал, глядя в огонь и беззвучно перебирая струны. Потом продолжил:

— А почему в армию пошёл?.. Понимаешь, сержант, я ведь цыган. С детства в таборе жить привык. Не могу один! А тут шёл мимо полка, посмотрел через забор. И подумал: "Вот живут люди. Вместе живут. Один хлеб едят, в одном месте спят, одно дело делают. Чем не табор?" Так я в полк и пришёл, сержант...

— Понятно... Ну, давайте-ка заканчивать разговоры, — я поднялся на ноги, — пора укладываться. Завтра с рассветом встаём. Зелёный, Полоз — вымыть всю посуду. Ночью в карауле поочерёдно: Дворянчик, Одуванчик, Грызун и Хорёк. Хорёк, утром перед подъёмом повесь котёл над костром. Воду для чая вскипяти. Всех поднимать с рассветом. Вопросы есть? Вопросов нет... Всё, через полчаса всем — спать. Цыган! С горном — ко мне!

Тяжело вздохнув, Цыган вытащил из седельной сумки на свет божий инструмент и уныло побрёл в мою сторону. Подойдя, встал по стойке смирно и глубоко трагичным голосом доложился:

— Господин сержант! Рядовой Цыган по вашему приказанию прибыл.

— Значит, слушай меня внимательно, парень. Сейчас мы с тобой разучим два сигнала, очень важных в нашей армейской жизни. Это "отбой" и "подъём". Усвоил?

Цыган вяло кивнул.

— Сначала — "подъём". Попробуй пропеть на трубе: "Вставай, вставай! Службу начинай!"

— Как это? — не понял мой будущий сигналист.

— Ну... Та-та-а, та-та-а! Та-та та-та-та-аа! — попытался я ему напеть.

Тяжело вздохнув, Цыган приложил мундштук к губам, и выдал столь визгливую и громкую какофонию звуков, что даже лошади, всхрапнув, шарахнулись в сторону.

Весь десяток покатился со смеху, отпуская в адрес Цыгана самые скабрезные шуточки.

— Говорил же, что не умею я! — с отчаянием в голосе воскликнул он.

— Ничего, всё нормально, — постарался я утешить его, едва сдерживая ухмылку, — для первого раза даже неплохо. Давай ещё раз.

После второй попытки подал голос Грызун:

— Господин сержант! Давайте, лучше я его прирежу! Вам же спокойнее будет. А то от его трубы у нас все лошади разбегутся. Дальше пешком идти придётся...

— Помалкивай, — оборвал я его и повернулся к Цыгану, — продолжай.

Короче говоря, все полчаса, выделенные мной на подготовку ко сну, наш будущий маэстро армейского горна нещадно терзал и свой инструмент, и наши уши совершенно дикими звуками и переливами. Но понемногу у него начало получаться что-то более-менее сносное. Видимо, поняв, что я от него всё равно не отстану, Цыган начал стараться, с каждой пробой всё более и более приближаясь к требуемому звучанию. Наконец, когда у него относительно сносно получились оба разучиваемых сигнала, я удовлетворённо кивнул и сказал:

— Всё. На сегодня можешь быть свободен. Завтра утром уже будешь играть "подъём".

— Цыган, — тут же послышался голос Хорька, — если ты завтра с первого же раза не сыграешь этот чёртов сигнал, как положено, я лично тебе этот горн в задницу запихаю! Может, тогда ты хоть что-нибудь сносное исполнишь...

К моменту окончания репетиции все уже окончательно угомонились и разлеглись вокруг костра. Посуда была вымыта и сложена на повозку. Стреноженные кони паслись неподалёку, временами всхрапывая и ленивыми взмахами хвостов отгоняя надоедливых мошек. Да караульный, чтоб не заснуть, медленно прогуливался вокруг спящего лагеря. Время от времени он подходил к костру, чтоб подкинуть в огонь пару веток. Лесок ненадолго затих, пережидая тёмное время суток. Диких зверей в нём не водилось. Птицы же, ожидая рассвета, прикорнули в своих гнёздах и просто на ветках...

В положенное время Дворянчика сменил у костра Одуванчик. Благополучно отдежурив свои часы, разбудил Грызуна и завалился спать. Грызун, недовольно сопя, уселся перед костром, подкинул в пламя ветку потолще и — задумался. Только что ему снился сон. И не просто сон. В нём была женщина. И очень красивая, надо сказать! Вот только её лицо Грызун никак не мог уловить во сне. Что-то знакомое... Но кто это мог быть?.. Он напрягал свои извилины так сильно, что, казалось, они сейчас распухнут и полезут из ушей. И вдруг!.. Он её увидел! Ну, конечно! Как же он сразу не смог её узнать!? Ведь это же Эллора! Подруга юности весёлой! Какая она стала красавица!

Девушка стояла перед ним совсем как живая. В том смысле, что она и сейчас, конечно, где-то жила... Вот только бывший вор уже давно потерял её след. С тех пор, как ему самому пришлось срочно сбежать из родного города после ограбления лавки известного во всей округе купца. Еле ноги тогда унёс... Правда и добыча была — что надо! Полгода тогда ни о чём не думал, жил на добытое в ту ночь. А потом деньги закончились, пришлось искать новую жертву... Так и покатилось... От одного к другому...

Казалось, Грызун сидел рядом с Эллорой и медленно, не торопясь рассказывал ей свою историю. Она же, слушая рассказ, ласково водила своей прохладной рукой по его небритой щеке, постепенно наклоняясь всё ближе и ближе. Вот она уже коснулась его губ своими мягкими, пахнущими травой губами. Вот добралась до шеи... Вот её рука плавно скользнула к его животу, нащупала пояс...

И в этот момент жёсткая петля захлестнула его горло, стягивая кадык и не давая глотнуть воздух. А прямо над головой, рвя перепонки, взревел знакомый голос:

— Подъём! Нападение! К оружию!!!

Удар ноги — и в затухающий костёр влетела целая охапка сухих веток. Пламя, обрадовавшись новой пище, взмыло к самому небу, рассыпая вокруг ворох искр. Грызун сквозь начавшее затуманиваться сознание успел увидеть вскочивших товарищей с мечами в руках. Сгрудившись на той стороне костра, они почему-то не спешили к нему на выручку, лишь нерешительно переглядываясь и топчась на месте. Последнее, что почувствовал теряющий сознание караульный, сильный удар в бок, отбросивший его к ногам сослуживцев...

— Что вы делаете, сержант? — воскликнул Дворянчик, — Вы же его убьёте.

Я, только что хорошим пинком отправивший им под ноги полузадушенного Грызуна, усмехнулся и, демонстративно смотав кусок шёлкового шнура, сунул его за пазуху. После этого внимательно осмотрел стоящих вокруг солдат и будничным, даже каким-то скучным голосом произнёс:

— Если ещё раз кто-нибудь заснёт на посту, душить не буду. Просто перережу горло... А сейчас — всем спать. Хорёк! Твоё время. И не забудь к подъёму воду для чая вскипятить.