Я решил проблему просто — накинул ему на плечи халат и тут же вышел из ванной, бросив через плечо:
— Одевайся и поднимайся на второй этаж, в ту комнату, где был. Сейчас я сделаю чай, ты дрожишь. Если что, я буду на кухне, это третья дверь по коридору направо.
Кроме полотенца я забрал с собой только меч. Будь я проклят, если еще раз позволю этому дикому котенку добраться до своего оружия!
Пол был скользким от воды, я вздохнул, представляя, сколько времени у меня уйдет чтобы осушить все это. И еще ванна... Нет, это все на завтра. Сегодня и без того выдался довольно нескучный день.
Я поднялся на второй ярус, зашел на кухню. Она была небольшой, но очень уютной, здесь витала такая аура, которая сразу подсказывала, что много здесь было приятных чувств испытано и много хороших слов сказано за долгие годы. Не сказать, чтоб она светилась, но я всегда заходил сюда с удовольствием, даже если требовалось всего лишь накрыть на стол или заварить себе чая. Убедившись, что кайхиттена рядом нет, я снял нижнюю панель у криогенного блока и засунул туда меч. По размерам он оказался как раз, уютно устроившись среди паутины и мелкого кухонного сора, каких-то крошек, осколков и скорлупок. Я задвинул панель обратно.
Чай у меня хранился в большой жестяной коробке из-под брикетов, мне очень нравилось со звоном снимать тугую крышку и, прежде чем отсыпать заварки в чайник, вдыхать ее запах. Раньше я никогда не был большим любителем чая, но оказавшись здесь, умудрился к нему привязаться. Он пах как-то умиротворяюще и в то же время торжественно. Приятный запах. Я слышал, на Земле раньше даже был особый ритуал чаепития.
Пока чайник тихонько шипел на простой электрической плитке, я задумчиво курил, глядя в окно. На кухне оно было совсем крошечным, сквозь него было видно только мерцание звезд в колышущейся воде. Самих звезд я отсюда не видел. Кто-то тихонько прокрался мимо двери, чтобы не смущать этого кого-то я специально повернулся к ней спиной и сделал вид, что внимательно слежу за закипающим чайником.
— В комнате есть еще одно полотенце, вытри волосы! — крикнул я громко, словно обращаясь к кому-то, кто находится на нижнем ярусе, — Сейчас я принесу чай! Ты что к чаю любишь?
Ответа не последовало, да я его и не ждал.
"Скорее всего он любит сырое, еще дымящееся мясо врага, — хихикнул кто-то, — А оторванные уши идут как самый изысканный деликатес. У тебя не завалялось парочки?.."
Кайхиттен должен был быть серьезно голоден. Перед тем, как уложить его на своей кровати, я ввел ему ампулу из своей полевой аптечки, смесь всех необходимых аминокислот, белков и витаминов, плюс специальные добавки из рациона имперских пилотов. Этот коктейль должен был подлатать его организм, улучшить иммунитет и снизить стресс, но предназначался он не для желудка. Я достал из коробки банку, это оказалась консервированная баранина с паприкой. Вполне сносная вещь, на мой взгляд, но как отнесется к ней мой пленник, я понятия не имел. "Не умрет, — решил я, откладывая
в тарелку сразу половину, — Через пару дней я буду знать его меню." К баранине я прибавил маленький сдобный кекс, две помидоры и стручок сладкого перца, блестящий так, словно впитал в себя все случи солнца.
— На вегетерианца он не похож, — усмехнулся я, — Но посмотрим, что ему придется по душе.
Я чувствовал себя как глава зоопарка, к которому в клетку попал неизученный, но очень интересный зверек. Таким зверькам тоже сперва дают всего по чуть-чуть чтобы изучить их вкус. Иногда — я слышал о таких случаях — зверька привозят со слишком далекой планеты и он гибнет от голода, так как никакая пища, кроме родной, ему не подходит.
"Ну, за него можно не переживать. Этот звереныш не из тех, кто переворачивается на спину и молча дохнет".
Чей-то голос мерзко хихикнул. Кажется, опять получилась колкая двусмысленность.
— Уже несу! — крикнул я, загружая тарелку и дымящуюся чашку на поднос, — Только не прыгай на меня из-за двери, если не хочешь остаться без ужина.
За углом быстро скрипнула плитка пола. Между кухней и спальней его давно пора было перестелить, но у меня за все время руки так и не дошли. "Прятался — подумал я, — Теперь скользнул внутрь. Ну и шаги у малыша."
В спальне было темно, лишь матово горел круг ночника, дающий света лишь столько чтоб можно было рассмотреть тяжелую тень в углу, забившуюся в самый угол койки. Когда я открыл дверь, внутрь проник свет из коридора и я увидел мерцающие зеленые глаза. Взгляд затравленный и настолько враждебный, по-звериному лютый, что я помедлил, прежде чем переступить порог. Но у хищников таких глаз не бывает, ненавидеть с такой силой может только человек.
"Нет, Линус, этот волчонок не из тех, кто позволит трепать себя по холке за пару кексов, — сказал я себе, — Скорее он отхватит тебе руку по локоть, если попытаешься к нему прикоснуться." Я вспомнил, как он трепыхался и дрожал, когда я прижал его в ванной. И почувствовал секундный приступ ненависти, острой как осколок выбитого из рамы стекла — ненависти к тем, кто научил ребенка ненавидеть.
Так ненавидеть.
Свет я включать не стал. Почему-то показалось, что если вспыхнет лампа, он напряжется и опять станет дрожать. Я опозорил его — хоть и по незнанию, но смертельно, на всю жизнь. В том числе и в поединке. А ведь он явно надеялся на свой меч, этот мальчишка, наверняка мечтал о своем первом бое, даже не с герханцем, с обычным имперцем. Маленький худой викинг, ушедший в свой первый, и теперь уже последний, поход. А я окунул его в мыльную воду и нанес такое оскорбление, которое смывается только кровью. Разбил юношеские мечты, потоптался грязными форменными подошвами с имперским гербом по всей его судьбе.
В груди стало мерзко, будто я нахлебался соленой морской воды с водорослями. И я не стал включать свет.
— Вот тебе поесть, — сказал я, — Ты, наверно, голоден.
— Засунь это себе в... — он запнулся. Врядли от смущения, просто не знал подходящего слова на имперском.
— И тебе доброй ночи, — устало улыбнулся я, — Еду я ставлю здесь. Она не отравлена и там нет никаких психотропных препаратов. Можешь есть смело. Если бы я хотел чем-то тебя напичкать, поверь, у меня было бы достаточно времени... Ешь. Потом ложись спать, твой организм очень утомлен и еще не акклиматизировался к этой планете. Будить тебя не буду, отдыхай сколько влезет. Твою дверь я не запираю — снаружи ее нельзя заблокировать, а внутреннюю блокировку я отключил. Я буду спать на верхнем ярусе, это на этаж выше. Пожалуйста, не совершай глупостей — я могу сделать тебе неприятно. Даже очень неприятно, если захочу. Понимаешь?
Он это прекрасно понимал. Но зеленый огонек не угасал, этот зверек не торопился убирать уже выпущенные когти. Мне почему-то захотелось приблизиться к нему, закутать по самый подбородок в теплое одеяло и уложить спать, поглаживая по волосам. Смешной и беззащитный котенок, достаточно взрослый для того чтобы орудовать когтями, но слишком юный для того чтобы позволять себе сомнение.
Я знал, что не подойду к нему и не укрою, что он половину ночи будет сидеть в углу, голодный и замерзший, с мокрыми волосами. И что я никогда больше не осмелюсь прикоснуться к нему.
— Доброй ночи, — сказал я, — Ради Космоса, путь тебе приснится что-то приятное!
ГЛАВА 5
С утра, только проснувшись, я вышел на "Мурене" в море, ловить кусачек. Поздней весной они любили облепить рифы неподалеку от маяка. За кусачками я ходил редко, их вкус мне приелся еще в первый год — слишком маслянистый и сладкий, как для меня. Но время от времени я брал пару крепких сетей, резак и гидрокостюм с аквалангом и выходил к рифам. Это успело стать приятным развлечением, хоть и не сулило ничего хорошего для меню.
Кусачки — это такие мелкие моллюски, в чем-то сходные с земными, свое мягкое нежное тело они прячут в двустворчатой раковине, такой крепкой, что приходится орудовать силовым лезвием чтобы вскрыть ее. Края у раковин не овальные или круглые, как часто бывает, а неровные, покрытые с обоих сторон мелкими зубчиками. Эти зубчики помогают кусачке намертво запираться в своем домике в случае опасности.
Сомкнув створки, кусачка думает, что она в полной безопасности. Ей ничего не надо — морскую воду она может процеживать сквозь микроскопические поры в скорлупе, отфильтровывая планктон и другую полезную мелочь. Ей не нужен обычный воздух и солнце. Ее не пугают болезни — ведь моллюски не болеют. Она самодостаточна и, спрятавшись в своей маленькой крепости, наверняка думает, что может жить так вечно. А потом кто-то поддевает края лезвием резака и, прежде чем она успевает сообразить, что произошло, в раковину врывается свет — свет и воздух — а ее саму вырывают с мясом и бросают на сковородку. Я когда-то подумал — сколько она успевает понять, прежде чем умирает? Прежде чем что-то так грубо врывается в ее крохотный, уютный и безопасный мирок?..
Глупость, конечно, кусачки слишком примитивны даже для того чтобы иметь мозг. И думать они не умеют.
"Наверно, она так до конца и не верит в то, что сейчас погибнет, — подумал я, щурясь от яркого, бьющего в глаза солнца, — Даже если прожила в своей скорлупе совсем немного. Года четыре..."
"Мурена" шла легко, дерзко и уверенно вспарывая носом волну, за ней оставался легкий клиновидный след. Море довольно плескалось у борта, качая на своих волнах мириады желтых веселых бликов. Я любил такие "морские огоньки", если долго смотреть на них, начинается казаться, что в душе становиться тело и солнечно.
Но смотреть на них слишком долго — опасно. Ведь можно замечтаться, ослепнуть и свалиться за борт, туда, где тихо рокочет невидимый винт.
Утром дверь спальни оставалась открытой. Я не стал ее открывать, но убедился в том, что тончайшая нить, которую я вечером незаметно приложил к косяку, исчезла. Может, этот котенок — ночной зверек?.. На всякий случай я проверил внешнюю дверь, убедился в том, что она по-прежнему заблокирована и на ней нет следов взлома. Да и какие следы можно оставить на броне голыми пальцами? Дверь в спальню я открывать не стал, но на всякий случай довольно громко прошелся рядом. Наверняка у мальчишки острый слух, пусть услышит, что я уже встал. Пока я завтракал, он так и не выглянул. Я выпил чашку
кофе, помыл посуду и, заправив "Мурену", вышел в море за кусачками.
"С каких пор ты полюбил моллюски, друг Линус? — язвительно осведомился тот, кто иногда приходил в гости в мой мозг чтобы потрепаться, — У тебя изменился вкус?"
"Это развлечение для меня".
"Вчера ты еще не собирался развлекаться".
"А с утра решил иначе. Проваливай, язва".
"Оказывается, ты заботливый хозяин. Но ты уверен, что кусачки придутся ему по душе? Он варвар, для такого, как он, деликатесы Герхана — помои".
"Если не понравится, отпущу их обратно в море"
"Хочешь угодить ему, да?"
"Разумеется. У меня здесь не имперская тюрьма, пусть питается тем, что придется ему по вкусу. Пока он свободный человек".
"Не могу оспорить."
Минут через двадцать после того, как я вышел, радар тревожно запищал. На экране, прямо под корпусом катера, переливалось пятно, топырщащееся в разные стороны короткими и длинными ресничками. Как большая и резвая амеба под объективом микроскопа, но я знал, как выглядят шнырьки на самом деле, вживую. Сонар работал на полную, однако голодный шнырек, этот глубинный, кажущийся поначалу медлительным увальнем, хищник не всегда настроен на диалог. За зиму он прилично отощал и сейчас, видимо, принял "Мурену" за здоровенную рыбину. Я не мог ему сказать, что первые косяки пройдут этими местами недели через две, не раньше.
Паниковать я не стал, только положил поближе коробку аммонсипала и вставил в пару брусков автоматические детонаторы. Они здорово помогали в таких случаях, инициируя взрыв на глубине в двадцать метров или раньше, при соприкосновении с чем-то плотным.
— Этот обед не тебе, — пробурчал я, всматриваясь в экран, — Можешь испортить себе желудок.
Шнырек неторопливо плелся за "Муреной" еще метров триста, потом стал понемногу отставать. В конце концов он резко сменил курс и ушел на глубину, видимо, изрядно разочарованный. Разворачиваться и тратить на него взрывчатку я не стал — мальчишество.
Риф, полный кусачек, нашелся неподалеку, я сжег совсем немного топлива. Натянув на себя приятный, кажущийся всегда немного прохладным, гидрокостюм, я отдал якоря и нырнул с аквалангом за плечами.
Космос — вот то, что я всегда вспоминал, когда погружался под воду. Огромный, непознаваемый мир, вечно чуждый, вечно прекрасный. Чужая среда, благосклонно соглашающаяся принять человека на короткое время. И безжалостно убивающая его, если он осмеливается продвинуться слишком далеко или чувствует зов гордыни. Излишне самоуверенным не стоит погружаться глубоко.
Я парил в акварельно-перламутровой бездне, маленькая частичка жизни в мире, который простирается до бесконечности, в какую сторону ни посмотри. Я несся над буро-зелеными лугами водорослей, которые качались в непонятном для человека ритме, подо мной проносились желтые песчинки камней, красивые и вечные. Застывшие кусочки, то ли надгробия Времени, то ли коренные жители этих мест. Если присмотреться, можно было различить шмыгающие крошечные черточки, несущиеся стайкой — как иглы-пули, выпущенные очередью — первые рыбки, вернувшиеся из теплых широт.
Кислородной смеси в баллонах хватало на девять-десять часов, я не спешил. Я долго плыл, полуприкрыв глаза, чувствуя всем телом неподатливую упругость течений, похожую на плотный сильный ветер. Если задрать голову вверх, хоть это и было неудобно в маске, можно было увидеть ртутное высокое небо, на котором сверкали звезды — те самые "водные огоньки", которые я видел с палубы.
Прекрасный мир. Другое измерение. Глаза здесь видят иначе и даже время течет не так, как наверху. Исполинская мощь и величие, уменьшенная копия Космоса... Кажется, раньше первопроходцев готовили под водой — кажущаяся легкость движений и уменьшенная масса приучали их к невесомости. Очень может быть. Наверно, тогда люди еще не знали, что тот, кто покорил подводный мир, может покорить и Космос. Или напротив, как раз очень хорошо знали.
Вспомнив, зачем спустился, я поплыл к ближайшему рифу и минут за сорок набрал полную сетку кусачек. Они послушно отделялись под натиском резака. Над моей головой покачивалась жирная большая тень, днище "Мурены", я работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Хотел вернуться раньше на маяк? Не знаю.
Закончив с этим, я позволили себе взлететь, прямо в это ртутное небо, и разбил его вдребезги, в звенящий водопад жемчужин. Некоторые жемчужины так и застыли на стекле маски. Когда я смотрел на небо — уже настоящее, синее — они причудливо преломляли свет и иногда казалось, что это россыпь горящих самоцветов приклеилась к стеклу.
Но даже в морское ртутное небо надо падать правильно, не обгоняя пузырьки выдыхаемого воздуха, иначе все может закончиться весьма печально. Кессонную болезнь победить также невозможно, как отменить законы физики.
