Книга 1. Железом и кровью. Часть 3

-Мы тут не да-а-авно, — сглотнул Пискля. — С-с-слышали, что в-в-в лесу орудует... орудует...

Он явно волновался и от того никак не мог собраться с мыслями.

-Орудует, — повторил я за ним. — Кто?

-Да-а... а... какая-то банда. Ре-е-ешили подзаработать...

-Ясно, — повернулся я к Горяне. — Они лишь прикрывались настоящими бандитами. И что: — тут я снова обратился к Пискле, — разве вы ни разу с ними не сталкивались?

-Не-ет. Я... я... я слышал, как к-кто-то из ребят говорил, что видал в лесу их.

-Где?

-У... у... у дома эльфа.

-Кто говорил?

-Н-не-е-э помню... честно не помню... Они — те парни — уж о-о... очень отчаянные. Кое-кто из наших хотел к ним... к ним податься...

-И подались?

-Нет... нет... точно го-о-ворю.

-У дома эльфа? — переспросил я. — А где же сам эльф делся?

-А-а он пропал?

-Возможно, — нехотя ответил я.

-Так знать эти его и утащили.

-Зачем? — подключилась Горяна.

-М-мне почём знать... Говорю же: отчаянные парни.

-Где их искать?

-У-у Больших Валунов... точно там...

Я сам себе усмехнулся, ведь вот что выходило: настоящие бандиты, скорее всего, раз-другой "засветились", а потом растворились в дебрях Берестянки, чтобы организовать схроны оружия. Им особо ведь высовываться было не резонно, а вот этим обалдуям захотелось разжиться. Днём — стражники в лазарете, а по ночам... Хотя и не по ночам. Наверняка, тут я уверен, просто заслали лазутчиков под видом стражников, а тем временем на большую дорогу вышли и давай шуровать. Понадевали берестяные личины, чтобы их не признали жертвы.

Ловкие ребята! Эх, чего я сразу не сообразил, что это ложный след.

-Много вас тут? — спросил я у Пискли.

-Да, почитай, ещё трое в лагере...

-Думали, что не попадётесь? А если бы нарвались на тех настоящих бандитов?

Пискля не ответил. Он с опаской всё ещё смотрел на "кошкодёр" в моей руке.

-Так-с... Поворачивайся.

-Зачем? — подскочил Пискля.

-Связывать буду.

-Ты обещал...

-Я обещал оставить тебя в живых, а не отпустить. Давай поворачивайся.

Пискля вздохнул и опустил плечи. Его лицо приобрело сероватый оттенок. Я быстро связал ему руки, а затем заставил стать на колени и тут же стянул петли на ногах.

-Мы его понесём? — удивилась Горяна.

Она сидела на кочке и пыталась самостоятельно стереть кровь с лица. Получалось плохо: красные полосы превратились в размазню, отчего Горяна сейчас походила на раскрашенного скомороха.

-Нет, — ответил я, стараясь не думать о том, что собирался сделать, и подошёл к девушке.

Оглядев рану, я аж присвистнул:

-Ничего себе! Чем это тебя?

-Не знаю... не увидела. А что: всё очень страшно?

-Под волосами видно не будет. Шрам, наверное, получится неплохой.

Последние слова явно расстроили девушку.

-Что будем делать? — чуть погодя спросила она, пока я аккуратно вытирал разводы на её лбу. Кровь остановилась, но, кажется, её вытекло немало.

-Доберёмся до хутора, а утром попытаемся найти усадьбу эльфа.

-Что за эльф?

-Энтони ди Вевр.

-Не слышала о таком... А зачем он нам?

-Если бандиты там были, то могли наследить, — слукавил я. Всего рассказывать не следовало.

Несколько минут я ещё помогал Горяне, а потом снова обошёл место сражения. Конь стоял в стороне у зарослей орешника. Я взял его под уздцы и привел назад.

-Что с ним? — глухо спросила Горяна, кивая на Писклю.

-Пусть живёт, — в тон ей ответил я, но так, чтобы бандит это слышал.

По лицу девушки было видно, что она не понимает происходящего. Я помог ей влезть в седло и мы направились к хутору.

-Эй! А я? — донёсся сдавленный голос Пискли.

Горяна посмотрела на меня дикими глазами. Она никак не могла решиться что-то сказать.

В жизни очень часто мелкие на первый взгляд моменты решают дальнейшую твою судьбу. Ведь на них тебя жизнь проверяет, показывая кто ты на самом деле такой, и какова твоя истинная природа. И эти моменты подобны камешкам на дороге: ты либо споткнёшься об них, либо...

Горяна сейчас как раз стояла у такого камешка: убрать или переступить, да так, чтобы потом споткнуться. Оставить Писклю связанным в лесу или отпустить, чтобы тот, возможно, привёл своих товарищей, убить исподтишка... А, может, и не будет этого. Может, он одумается...

Я вдруг улыбнулся подобной мысли. И тут же снова поймал ошарашенный взгляд Горяны.

-Он же тут погибнет! — выдавила девушка.

-Возможно, — сухо ответил я, всё ещё непонятно чему улыбаясь. — А если нет, то на обратном пути мы его подберём.

-Но... но... это не по-человечески...

-Это справедливо.

Лицо Горяны стало бледным. Несколько минут она ехала молча, смотря вниз на землю. Мне уже стало ясно, что она пришла к согласию со своей совестью.

-Трудные решения никогда не бывают лёгкими, — более мягко добавил я.

Издалека доносились яростные проклятия и крики Пискли. Через какое-то время они сменились на вой отчаяния, становясь по мере удаления всё тише и тише. Горяна сжалась в комок и до самого хутора ехала молча, даже не глядя в мою сторону.

7

Староста — дородный могучего вида мужчина, в куртке из медвежьей шкуры, стоял у хлева. В сизом вечернем воздухе висел характерный запах печного дыма и ещё пасеки. Последний был особенно жгучий. Я несколько раз втянул носом аромат воска и мёда, и почувствовал, как сильно проголодался. Перед глазами сразу возникла медовуха Богдана Лютикова, настоянная на каких-то лесных травах, сильно дерущая горло и дразнящее желудок своими "соками".

Вдалеке виднелось полукольцо Зуреньского хребта. Тёмно-синие пики гор подпирали потемневшие багровые облака. Вниз в Глубокий Рог круто стекалось золотое море лесного покрова. Правда, чем ближе к зиме, тем больше в этом море было черных прорех голых веток.

Горы казались очень близко. Глядя на них, ощущалась какая-то спокойная величавость. Они казались дремлющими древними великанами. А сам я был маленьким муравьишкой у высокой кручи.

Староста при свете факела несколько раз бегло прочитал мою охранную грамоту и всё ещё молчаливо глядел на нас с Горяной.

-Влажели далеко же ви, — наконец нарушил он молчание. — Че ищите нека?

Говорил он мне совершенно не понятно да ещё с каким-то странным акцентом, делая ударения больше на концы слов. Я посмотрел на Горяну, а та, не смотря на свою усталость и рану, собралась духом и ответила:

-Ми то йджемо по честований злужбе.

Чуть позже она пояснила, что его удивило, как мы далеко забрались в горы. Этот край испокон веков принадлежал зуреньцам, народу гордому, но очень великодушному.

-Это кватохская вервь... то есть община... по-ихнему — "сполучнецтво" зуреньцов. Охотники они знатные. Кстати, Фёдор Выжлятников, который в лазарет дичь носит, из этой вот общины будет.

Староста улыбнулся. Вокруг его глаз расплылась сетка мелких морщинок.

-Шля на кучи до дыма, — махнул он, приглашая в двухэтажный каменный дом.

У дубовых дверей стояли двое молодых парней, и староста представил их как своих сыновей:

-Се Рогашка — найстарши, та Лока — промежны.

У Рогашки на щеке виднелись два громадных шрама. Парень он был видный и серьёзный на вид. Небось, отец им сильно гордился.

Лока, подросток с густой черной копной всклоченных волос, принял коня и повёл его в темноту двора.

Первой в дом вошла Горяна, а я ещё пару минут постоял на дворе, вдыхая холодный горный воздух. Из-за дверей запахло жареным мясом и какими-то пряностями.

-Прушу на кучи, — выглянул староста и снова позвал в дом.

Я кивнул и, улыбаясь, вошёл в широкую комнату. Тут же мне навстречу вышел огромный лохматый волкодав. Под его могучей лапой заскрипели деревянные половицы.

Пёс сел в паре шагов от меня и уставился безразличным взглядом на мою персону. Мы встретились глазами, и я, продолжая идти по направлению к дубовому столу, никак не мог оторваться от его холодных карих глаз с чёрными бездонными бусинками зрачков.

Не знаю отчего, но пёс меня испугал. Я инстинктивно ощутил его скрытую мощь. И показным безразличием и неуклюжестью этакого увальня-простачка, меня совсем не обманешь.

Мы одновременно отвели взгляд друг от друга. Я снова инстинктивно понял, что сам пугаю этого волкодава. Он медленно поднялся и направился к двери.

Никто не обратил внимания на нашу маленькую "стычку", в которой пока была ничья. Хотя мне показалось, что староста всё же что-то заметил.

Горяна сидела за столом и что-то устало отвечала хозяйке. Она бормотала на своём языке, часто мотала головой, а затем принялась осматривать рану на голове у девушки.

-Худы людци, — поясняла она женщине.

-Гах, нигазово симя! — смешно ругалась хозяйка.

Старший сын с совершенно глупой миной на лице стоял в стороне и таращился на Горяну. Не надо было быть провидцем, чтобы понять, что Горяна ему понравилась. Хотя тут, кроме медведей да волков, собственно, и видеть некого. Не удивительно, что молодой парень потянулся к противоположному полу.

-Госпа! — окликнул хозяйку староста. — До наши кучи госця навштеву! Запрашуй на столу йдли!

Я с трудом понял, что нас собираются кормить. Староста указал нам с Горяной лучшие места за столом. Через пару минут тот уже ломился от угощений. А ещё через минуту нам налили хмельного мёда. Я чуть потянул носом и уловил тонкий запах брусники.

Горяна мимоходом пояснила, что сей напиток готовят с добавлением лесных ягод. После первой же кружки девушка попросилась спать, и хозяйка суетливо провела её наверх в опочивальню.

Я остался один со старостой и его сыновьями, чуть запоздало сообразив, что не смогу с ними нормально разговаривать.

Хозяйка разлила по глубоким тарелкам, которые она чего-то назвала "чашками", жирный мясной бульон, и староста снова налил по кружке мёда.

-Менэ звати, — начал он говорить, — Боромиль.

-Я — Бор.

-Хараше имя, — кивнул староста. Судя по всему, он мог изъясняться доступно. — Воткуда ты?

-Откуда? — переспросил я. — С Ингоса.

-А-а, знамо сей хостров. В младости буть там. А мисцо воткуда?

-Место? Грёнефьел-фьорд.

-О! — староста поднял вверх палец и повернулся к старшему. — Я говориль, помнижь?

-Сказ про Сверре? — переспросил вдруг младший.

-Так ест, — кивнул староста.

-Что это? — не понял я.

-То ест давная былычца.

Сверр? Сверр... В голове что-то крутилось. Мне казалось, что я вот-вот ухвачу нечто важное. Лишь спустя минуту я сообразил, что староста что-то рассказывает.

Опущу сложность восприятия, из-за его ужасного акцента, и приведу эту историю в более удобоваримой форме, чем та, в которой её услышал я.

Было это лет сто назад. Вырос Сверр в Калтмарке, в деревушке Нордор. Случилось так, что его родители умерли, едва ему исполнилось двенадцать лет. Целый год мальчишка прожил сам, питаясь благодаря своим охотничьим навыкам. Правда, добрые люди из его деревушки, чем могли, тем помогали ему, но не более.

Слова старосты пролетали перед внутренним взором реальными живыми картинками, будто мои собственные глаза всё это видели на самом деле. Имена, название мест — как это всё знакомо слуху! Они тончайшими струнами отзывались в сознании, мгновенно вырывая целые снопы ярких эпизодов чужой жизни...

Чужой ли?..

И вот, — продолжал староста, — как-то летом мимо проезжал дозорный отряд некого Гуннара.

-Кого? — переспросил я.

-Гуннара. Тот прослышал о Сверре и заприметил паренька среди остальных. Он спросил его, сведущ ли он в чём-либо. Сверр был мальчишкой дерзким и смелым, и ответил Гуннару, что метко стреляет из лука.

Надо сказать, что командир дозорного отряда был человеком суровым, и хвастунов не любил. Он приказал принести боевой лук, но Сверр отмахнулся от него и сказал, что его собственный лук ничуть не хуже.

Гуннар велел выставить три мишени, но кроме того укрыть их препятствиями так, чтобы была видна лишь малая их часть. После чего командир приказал продемонстрировать своё искусство Сверру.

Три выстрела сделал мальчик и ни разу не попал в цель. Его примерно наказали за хвастовство и забрали в отряд в услужение.

Вся деревня смеялась над пареньком. И многие посчитали, что тех зайцев, коих он приносил как трофей, он, скорее всего, добывал по счастливой случайности.

Гуннар целый год таскал мальчишку за собой, заставляя выполнять самую тяжёлую работу. И вот однажды утром, он увидел, как тот тихонечко принёс двух зайцев повару. На следующее утро, Гуннар проследил за Сверром, и увидел, с какой он лёгкостью справлялся со своим луком, когда метко сбил на лету дикую утку.

"Отчего же ты тогда не попал ни в одну из мишеней?" — спросил он у паренька. На что Сверр ответил, что его чувство гордыни не позволяло жаловаться на тяжёлую судьбу, и потому, дабы его не посчитали трусом, не способным прокормить себя и потому решившего напроситься на службу в отряд. А так он хотя и опозорился в деревне, но потихоньку обучился ратному делу.

По просьбе командира он продемонстрировал своё умение во владении оружием и старому вояке увиденное очень понравилось. Он принял Сверра, как сына, и много лет обучал его всему, что сам знал и умел.

Но вот однажды к Мшистой горе, что одиноко высится у Грёнефьел-фьорда, прибились четыре имперских судна. Солдаты набросились на дозорный отряд и перебили его.

Сверр в этот день был в лесу на охоте. И когда вернулся, то от увиденного чуть не обезумел. Он храбро напал ночью на передовой отряд и перебил в нём всех солдат. Сделал он это жестоко, так что даже немало повидавшие на своём веку ветераны, с ужасом отступили к кораблям.

Наутро, Сверр поджёг их суда и в одиночку вступил в бой с остатками имперцев. По словам раненых солдат, восемь раз стрелы пронзали его тело, но он бился до последнего, пока подоспевший имперский корвет не спас оставшихся в живых.

Тело Сверра так и не смогли найти. Одни говорят, что его забрал сам Тенсес, чтобы возродить в иное время для великой цели. Другие утверждают, что прибывшие на корвете люди племени Зэм, увезли тело Сверра с собой, чтобы подвергнуть страшным мучениям, на которые те были мастера.

Как бы ни было, но с тех пор его никогда никто не видел и не слышал. Но иногда на Ингосе видят серебряного единорога.

-Говорят, что-то Искра Сверра бродит по родному краю, — закончил староста.

Сыновья старосты внимательно слушали отца: Рогоша, уже более умудренный жизнью, хмуро смотрел в пол, словно представляя, что делал бы он, доведись ему оказаться на месте Сверра; а Лока сиял глазами в праведном гневе, желая сию секунду броситься в бой и снести имперским солдатам их головы.

Я, молча, пил и тоже слушал. Картины жизни Сверра ярко рисовались в моём сознании. Гуннар, бородатый старик в потемневшей кольчуге. Пылающие суда... ночь... холодный белый снег... и боль... Но боль не от ран, а собственного бессилия. Как хотелось вскочить и, махая мечом, броситься на врага...

Староста замолчал. Он торжественно смотрел на сыновей, а потом повернул взгляд ко мне. И едва мы посмотрели друг другу в глаза, как подле своего хозяина снова возник его верный волкодав.