Я чудом удержался от того, чтобы не провести после этих слов ладонями по своим щекам, но все-таки этого не сделал, даже руки не дернулись. Еще одно побочное действие "пелены" — теперь при составлении словесного портрета преступника этот человек будет инстинктивно описывать кого-то, на меня принципиально непохожего. Я был в этом уверен. "Папа" рассказал мне столько подобных случаев, что сомневаться не приходилось. Человеческая психология — очень интересная штука.
— Я считаю, — прервал мои мысли Голес, — что тут действует хорошо организованная банда, и ваша куртка — это не единичный случай, а только часть общей картины. Завтра я походатайствую, чтобы эти два дела были слиты в одно. Привлечем новых людей... И мы поймаем этих выродков.
Обворованный кивнул и снова повернулся ко мне. Его привлекало мое лицо с белой марлевой заплаткой на месте глаза, и я видел, что он хочет отблагодарить, но не знает, как. Не исключено, что никогда в жизни он не сталкивался с проявлениями чужого благородства, и неважно, что и теперь благородство оказалось фальшивкой. Главное, он в эту фальшивку свято верит.
— Давайте, уйдем, — неуверенно предложил он. — Все равно до завтра ничего не выяснится... Как вы считаете, товарищ дознаватель?
— Да! — Голес буквально просиял. — До завтра, конечно, вряд ли. Приходите к девяти тридцати, я уже успею допросить продавщицу. Может, и вы что-то вспомните. А вот вас, — он посмотрел на меня, — я бы попросил задержаться. Хочу прямо сейчас составить описание вора, пока, так сказать, горячо.
— Но почему ему тоже нельзя подойти завтра? — неожиданно возмутился обворованный. — Допустим, вместе со мной?
— Он забудет подробности! — дознаватель отпер массивный коричневый сейф, достал пачку каких-то листков и сел писать.
Я решил подыграть — просто потому, что так подсказывал мой внутренний голос.
— Товарищ дознаватель, там было практически темно. Я увидел, как он выбегает из магазина с курткой, и погнался за ним. В том районе фонари стоят редко, поэтому получилось, что я схватил его на неосвещенном участке... Помню только — пальто серое или черное, меховая шапка... Что касается лица — увы.
Голес тяжело вздохнул и убрал бумаги обратно:
— Хорошо. Уговорили. Приходите утром, можете и вместе, если хотите. Я распоряжусь, чтобы вас пропустили на вахте.
Мы, все трое, двинулись к двери, и тут я остановился, вспомнив:
— Ох... а я не могу завтра, мне в санчасть надо, на комиссию записаться...
— Прекратите, товарищ! — обворованный с дружеской досадой дернул меня за рукав свитера. — О комиссии можете не думать, я все устрою. Знаете, где я работаю?
— Где? — спросили мы хором с Полиной.
— В спецгородке, — чуть улыбнувшись, ответил он.
Полина понимающе кивнула и сделала движение к двери. Я переспросил:
— В спецгородке? Ну и что?..
И он, и дознаватель засмеялись. Это было как-то раздражающе непонятно, поэтому я решился уточнить:
— Ну, у вас есть связи на комиссии, вы хотите сказать?
Обворованный похлопал меня по плечу:
— Вы удивительно наивны, и это говорит только о том, что вы — хороший человек. Не смущайтесь. То, что вы не слышали слухов и сплетен о спецгородке и не знаете, что там происходит — замечательно. Ведь люди, не зараженные проказой, ничего не знают о лепрозориях, и никто их за это не осуждает... А что касается комиссии — то она просто находится у нас, мы — это и есть комиссия. Так что завтра же зеленая карточка у вас будет.
Я обрадовался, и все это заметили. Не люблю очередей, записей, толкотни и прочего, связанного с санчастью. В детстве меня так часто водили в это унылое, затхлое, провонявшее медикаментами учреждение, что любая возможность не идти туда казалась счастьем.
Дверь кабинета закрылась за нами, и Полина сказала:
— Ну, мне пора. Спасибо, Эрик, с вами было замечательно. И вы, бедняжка, даже не сказали мне про вора, сочинили зачем-то всю эту историю с проволокой... Никогда не надо скрывать правду. Даже хорошо, что вы пришли сюда со мной, теперь, может быть, они скорее поймают бандитов.
Обворованный улыбнулся:
— Вас зовут Эрик? Очень приятно. Трубин, — он поклонился, — Иосиф Трубин. А вас, милая, как звать?
— Полина, — сказала девушка.
— Куда же вы собрались?
— У меня пропала... ммм... родственница. Она старая. В магазин пошла и не вернулась. Утром я приду сюда писать заявление, а сейчас похожу еще, поищу, может, где-то и...
— Ночью? Фактически ночью? — удивился Трубин. — И это после того, как вы узнали о банде?.. Нет, деточка, давайте уж без самодеятельности, — он твердо взял девушку под руку. — Какие у нас все-таки самоотверженные люди, я просто диву даюсь! Что Эрик, что — вы. Пойдемте. Никаких сегодня поисков, я вам не разрешаю.
Полина хотела было вырваться, но сразу обмякла:
— Ладно.
— Я предлагаю, — Трубин немного заискивающе посмотрел на меня, — пойти и поужинать в кафе. Можно сказать, в честь знакомства. А после я провожу вас обоих по домам, чтобы с вами ничего не случилось. Это недолго. Ну, как? Согласны?
Полина кивнула, и я, подумав, согласился тоже. В конце концов, мне было что отметить, кроме знакомства. Но уже на площадке между этажами, когда Полина притормозила перед высоченным зеркалом поправить прическу, меня как хлестнуло: к у р т к а!!! Мне же сейчас выдадут ее в гардеробе, и Трубин, конечно, узнает свой сверток!..
О куртке никто не спрашивал, подразумевалось, что бандиту удалось-таки удрать с добычей. Сам я тоже ничего не сказал. Как же я буду объяснять?..
— Стойте, — странно, но голос мой прозвучал вполне нормально, — я ведь совсем забыл! Мне надо на секундочку вернуться, вы пока идите, я сейчас.
— Да мы подождем, — Трубин с готовностью кивнул.
— Нет, нет, — я заторопился, — наоборот, пока одевайтесь, это буквально одна минута!
— Что-то вспомнили?
— Да, мне надо сказать... — я побежал по ступенькам вверх. — Идите, я вас догоню!
Они пожали плечами и стали спускаться, а я, взлетев на второй этаж, остановился, кусая губы. Ну и положение!.. Даже если мне удастся взять свои вещи, когда эти двое уже выйдут на улицу, и спрятать куда-нибудь куртку, девчонка обязательно спросит: "А где ваш сверток?". Не похожа она на рассеянного человека, уж больно толково рассказывала Голесу о своей старушке.
Я подошел к перилам, свесился вниз и прислушался. Полина и Трубин разговаривали возле гардероба, шуршали одеждой, рассмеялись над чем-то. Потом Полина явственно произнесла: "Давайте, на улице его подождем — жарко", и их шаги зазвучали по направлению к выходу. У меня чуть отлегло от сердца. Короткий разговор с дежурным, и высокая дверь стукнула, закрывшись.
Постояв еще с минуту, я стал осторожно спускаться, хотя ничего еще не придумал. Просто действие было лучше бездействия, как слова "может быть..." лучше, чем короткое "нет".
* * *
Хилю, согласно социальной карточке, звали Эльзой, но прозвище, которое приклеилось к ней еще в глубоком детстве, гораздо лучше отражало ее внешность и характер, чем имя. Она выглядела слабым, бледным картофельным ростком, проклюнувшимся где-то в темной кладовке без света и воздуха. Все в ней — и впалая грудная клетка, и синеватые круги под глазами, и голубые вены под тонкой кожей на шее, и руки-веточки, и сиплый еле слышный голосок — все наводило на мысли о какой-то неизлечимой болезни, которая скоро сведет девочку в могилу. Однако внешность оказалась обманчива. Отец Хили был начальником Треста столовых и кормил дочку на убой лучшими деликатесами, какие только мог достать в своем специальном распределителе. Мать служила в Управлении социального обеспечения и каждое лето отправляла Хилю на месяц в санаторий, к морю. Девочка была единственным ребенком в семье и всегда получала все самое новое, самое вкусное, самое дефицитное, даже велосипед ей купили для укрепления здоровья, а в школу она ходила с настоящим кожаным портфелем. Ей никогда не приходилось есть кильку, в этом я был уверен. И все-таки — она не производила впечатления благополучного человека, что-то точило ее изнутри, как червь.
Мы познакомились на лестничной площадке. Я поднимался, она спускалась, и у большого полукруглого окна с двойными стеклами пути наши пересеклись. Там была батарея, выкрашенная, как и стены в подъезде, светло-зеленой краской, и я увидел бледную девочку, остановившуюся, чтобы погреть на этой батарее руки. За окном угасал зимний день, солнце уже зашло за крыши и дымоходы, оставив на небе красно-рыжую рану и зацепив облака, которые кровоточили теперь сдержанным, тлеющим, печным огнем. У земли синело, кое-где зажглись фонари, уютными квадратиками светились окна. Наш дом был выше соседних, и я видел обледенелые крыши, напоследок облизанные красным солнечным языком, увенчанные снежными шапочками трубы, гирлянды сосулек, висящие над балконами верхних этажей, запертые чердачные двери.
Девочка тоже засмотрелась в окно. На ней было фланелевое платьице в клетку, серые валенки выше колен, белая цигейковая шубка на плечах, съехавший шерстяной платок. Из-под платка выбилось две-три прядки светлых волос, брови и ресницы тоже были светлые, но не белые, а скорее мышиные, и это делало их почти невидимыми.
Раньше мы не встречались. Я знал всех детей, живущих в служебном доме, но ее никогда прежде не видел.
— Привет, — она перевела на меня грустные серые глаза. — Там холодно сегодня?
— Не очень, — я подошел и тоже положил ладони на теплую батарею. — Пятнадцать градусов.
— Холодно, — она поежилась. — А я маму хотела встретить, что-то она долго...
— Ты из какой квартиры? Как тебя зовут? — не знаю, почему я стал спрашивать. Обычно мои знакомства ограничивались тем, что я запоминал человека в лицо и просто кивал ему при встрече, ни в какие разговоры не вступая.
— Эльза, но я привыкла — Хиля, — девочка слабо улыбнулась. — Хилая потому что. Мы вторую неделю тут живем, в пятнадцатой.
— Да? — я немного обрадовался. — А я в четырнадцатой. Вы вместо директора фабрики въехали?
— Не знаю, — Хиля пожала хрупким плечиком, — папа ничего не говорил.
— Эрик, — я поклонился. — Значит, ты моя соседка.
Она рассказала о своем прежнем доме. Я знал это здание, принадлежащее Тресту столовых, темное, тяжелое, массивное, с колоннами при входе. Оно стояло возле главных складов, возвышаясь над низкорослым районом, как дерево над кустами, и было видно издалека, почти из любого окна в окрестностях.
— У нас не было газа, — сказала Хиля со вздохом, — очень старый был дом...
Это и привело к пожару, о котором я тоже знал: столб черного дыма поднялся тогда, наверное, до самого солнца. У кого-то на первом этаже взорвался примус, и деревянные перекрытия прогорели до крыши; человек десять сгорели заживо или задохнулись в дыму, об этом даже писали в газетах. Имущество Хилиной семьи чудом не пострадало, квартира находилась в конце коридора и осталась почти не тронутой пламенем, а вскоре ее отец получил новую в нашем доме. Куда делся прежний мой сосед, директор обувной фабрики, я так никогда и не узнал. Скорее всего, его повысили в должности, и он переехал вместе с семьей и домработницей или в правительственный дом, или в служебный — но рангом повыше. А может, и наоборот — директора сняли за халатность или даже арестовали, а семью временно, до окончания следствия, поселили в социальном приюте.
Хиле было четырнадцать лет и, не будь она такой худой и бледной, я считал бы ее настоящей девушкой. Мне — в мои неполных тринадцать — все четырнадцатилетние казались взрослыми. Но детская внешность Хили, ее маленький рост и худенькие ручки как бы уравнивали ее со мной, и я, после улыбчиво-робкого приглашения, даже отважился зайти к ней в гости тем же вечером.
Вещи были уже распакованы и расставлены по местам, только книги еще стояли невысокими, перевязанными бечевкой штабелями у стены прихожей. Меня застенчиво представили отцу — крупному, пожилому, с отвисшей нижней губой, и маме — низенькой, круглой, мелко завитой, в синем платье с белым кружевным воротником. Оба они показались мне очень добрыми, преданными, чуточку наивными, особенно мать, которая сразу же, толком еще меня не разглядев, похвасталась своей коллекцией фарфоровых кукол и едва не заплакала, когда я вежливо сказал: "Как здорово!".
Папаша увлекался футболом, и мне пришлось, чтобы понравиться ему, соврать, что и я хожу на стадион гонять мячик. Болельщиком прикинуться, к сожалению, было невозможно, потому что я не знал ни одной футбольной команды. Впрочем, мое выдуманное увлечение уже само по себе его умилило.
Обстановка в квартире была богатая: я увидел холодильник, большой радиоприемник с проигрывателем и наушниками, кучу пластинок, пианино, высокие напольные часы, множество ковров, огромный кожаный диван, новенький велосипед в прихожей. Последнее меня потрясло — если уж родители купили велосипед не себе, а ребенку, просто для развлечения, то это — действительно обеспеченная семья.
У них была домработница, молодая девушка с неуловимым отпечатком умственной отсталости на круглом лице. К ней относились почти как к родственнице, даже сажали с собой за стол и позволяли иногда что-то говорить — впрочем, сказать ей было нечего, и она лишь хихикала. Мамаша мельком заметила, что девушка вкусно готовит и чисто убирает, так что пусть себе смеется, раз ей весело. Такой подход меня немного удивил, но я решил промолчать.
Мой "папа" несколько раз собирался съездить в социальный приют и подыскать там какую-нибудь незамужнюю девушку, неспособную к работе на фабрике, у нас даже комнатка для нее была, маленькая, без окна, но очень теплая. Однако что-то все время его останавливало, может быть, то, что в квартире поселится посторонний человек, и кто знает, не окажется ли он вором и не начнет ли приводить кого-то в отсутствие хозяев. Поэтому мыть полы к нам ходила приятная пожилая женщина, всю жизнь проработавшая уборщицей в фабричном клубе, а готовила мама сама.
Меня усадили ужинать, и отец Хили принялся рассказывать о последнем матче, собравшем полные трибуны. Все вежливо слушали, даже домработница, но я видел, что мамаша думает в это время о каких-то своих делах, Хиля бросает косые взгляды на меня, а слабоумной девушке вообще все равно, что звучит во время еды, хозяин или радио.
— А твой папа, как я понимаю, старший дознаватель? — неожиданно сменил тему отец семейства и посмотрел на меня с добродушной хмуростью. — Я слышал, старший дознаватель живет в четырнадцатой квартире с женой и сыном.
— Да, правильно, — кивнул я.
— А мама чем занимается?
— Тоже в Управлении, в бюро пропусков.
Родители Хили переглянулись, и мать заулыбалась:
— Вот ведь как хорошо — муж и жена работают вместе! Я бы тоже так хотела. Эрик, почему ты ничего не ешь?
Передо мной на большой плоской тарелке, изукрашенной голубыми цветочками, лежала огромная, зажаренная по хрустящей корочки свиная лопатка и дымились три большие картофелины. Такого великолепия даже в нашей квартире не готовили, и я просто не знал, с чего начать, чтобы не выглядеть неотесанным. Каким-то внутренним чувством я понимал, что должен вести себя "подобающе", не восторгаться при виде свинины, не хватать куски руками, даже не смотреть на еду: голодные сглатывания — это для фабричных. И еще — я стеснялся Хили. В присутствии этого нежного болезненного создания мне казалось бестактным не то что есть, а даже дышать полной грудью. Она вся состояла из грустных глаз и ореола светлых волос вокруг маленького вытянутого личика — ну как при ней чавкать?..
