— Купи крысиный яд в магазине, смешай с кашей один к двум и разложи по тумбочкам, — майор Голубкин, единственный безмятежный из всех, пристроился курить, сидя на белом бордюре дорожки. — У меня так травят, уже ни одной не осталось. Правда, на втором этаже дохлятиной несет, кто-то сдох за плинтусом, но вообще ничего, если ртом дышать.
Аля робко присела рядом с ним и тоже достала сигарету:
— Товарищ майор, а вам крыс не жалко?
Все засмеялись, и обстановка тотчас разрядилась, словно и не разгорался тут минуту назад стихийный митинг недовольных.
— Солдат жальче, — ответил Голубкин. — Дембельские альбомы — это ладно, но крысы ведь заразные, клещ у них, а он человеку передается. Начинается что-то вроде чесотки, и вот такие волдыри...
— Пойдем отсюда? — Леша жестом поманил Таню за собой. — Чего толпимся? Все ведь уже кончилось.
— Нет, — Таня встала, скользя спиной по столбу. — Самое интересное, по-моему, только начинается...
* * *
"Московское время восемнадцать часов одна минута, в эфире "М-Радио", сегодня девятнадцатое мая тысяча девятьсот девяносто третьего года, среда...", — сказал приемник, и начальник медицинской службы полка с усталой радостью захлопнул толстый журнал приема пациентов:
— Ну что, мирные труженики? По домам, наверное. Кто не занят на дежурстве, может идти.
Таня закрылась в процедурной, переоделась, расправила на вешалке форму и убрала ее в шкаф. Белый, слишком просторный халат уже висел на крючке, вбитом у двери, словно саван большого безобидного привидения. В коридоре слышались веселые голоса, щелкали замки, звенели связки ключей, кто-то крикнул: "Света, не выключай рентген, у меня после ужина Михайлов с вывихом!". Другой голос позвал с воодушевлением: "Плетнева! Кто у нас Плетнева?.. Покажись, к тебе пришли!". Таня выскочила из кабинета:
— Я!
— Иди, тебя снаружи бойфренд ждет, — толстая медсестра Юля, уже в летнем платье и соломенной шляпе, запирала зубоврачебный кабинет. — Ну, и здоровый же он у тебя!..
— Бойфренд? — удивленно, почти на цыпочках, Таня дошла до двери на улицу и выглянула. — А-а, Леша... Ты чего тут?
Байкер, уже не в форме, а в кожаных штанах и кожаной же безрукавке, надетой поверх футболки, стоял у крыльца санчасти с черным мотоциклетным шлемом под мышкой и улыбнулся, увидев девушку:
— Хорошо, что на тебе джинсы. Удобнее будет ехать. Ты где живешь?
— В области... — пробормотала Таня, сходя с крыльца и осторожно, одним пальцем, трогая шлем. — Это твой?
— Ну да, я на "Урале". Каталась когда-нибудь на "Урале"? Нет? Что ж ты так! Надо покататься.
— Да ты что, мы же угробимся!
— Со мной — не угробишься, — Леша протянул руку крендельком. — Прошу, прекрасная сударыня. Мотоцикл — он как лошадь, слушается хозяина. Так что поедем с ветерком. Погода хорошая, не грязно.
— Леша, не надо, я боюсь... — Таня попятилась и быстро спрятала руки за спину. — И вообще, я же с Алькой...
— Альке не до тебя, — усмехнулся парень. — Не веришь, сходи и посмотри. Они в курилке сидят за штабом, как голубь с голубкой.
Таня вздрогнула, вспомнив нечаянную фразу в электричке: "...я тоже скоро голубкой стану", и неуверенно, словно боясь нарушить какую-то тайну, дошла до угла штаба. В отдалении, под разросшимся кленом, две фигурки светились одинаковыми улыбками, словно и впрямь это были отец и дочь, занятые обсуждением чего-то важного.
— Извините, — Таня приблизилась, успев разобрать, что говорят они о принципах работы телевидения. — Аль, я, наверное, поеду? Ты же знаешь мою мать...
— Да, Танюх, — рассеянно отозвалась Аля. — У меня еще дело одно есть, я не хочу тебя задерживать...
— Ну, а как же! — кинув чуть насмешливый взгляд на майора, Таня неумело отдала подруге честь. — До завтра, товарищ рядовой Малышева, ведите себя хорошо. Я скажу вашей бабушке, что вы застряли по служебной необходимости. Всего доброго, товарищ майор.
— К пустой голове руку не прикладывают, — улыбнулся Голубкин. — До свидания, рядовой Плетнева.
— Она не пустая, в ней — мозги, — Таня повернулась к подошедшему Алексею и взяла его под руку. — А поехали, Леш! Гулять так гулять, официант, подай к чаю коржик!..
— Смешная у тебя подруга, — заметил майор, стоило парочке удалиться в сторону КПП. — А друг у нее еще смешнее. Аппаратную свою второй день ищет, тоже мне, Шерлок Холмс. Целое расследование устроил. А теперь у него еще и доктор Ватсон есть — вон, Таня твоя.
— Вам Таня нравится? — спросила Аля, с неожиданной болью глядя вслед подруге.
— Как человек — да. А вообще, я не люблю рыжих. У нее за веснушками лица не видно, одна пестрота. И, по-моему, она меня тоже не слишком любит.
— Нужна вам ее любовь, что ли! — держась за край скамейки и откинувшись всем телом назад, Аля поболтала в воздухе ногами, обутыми в гражданские туфли с блестящими стекляшками.
— Зачем? Пусть на эту тему у начмеда голова болит, а у меня своих гавриков выше крыши, — Голубкин закурил четвертую по счету сигарету. — Да еще ты, доча.
— Вам скоро домой? — Аля погрустнела.
— Не-а, я — ответственный до отбоя. А тебе во сколько трогаться надо?
— Как только выгоните, — девушка состроила рожицу.
— А если я тебя до отбоя не выгоню, как ты домой добираться будешь? Неужели заставишь старого больного майора на раздолбанной чихающей колымаге тащиться в твое Коровино, а потом обратно в Москву?
— Быково, — поправила Аля, смущенно ковыряя ногтем доску скамейки. — И не надо, в десять часов еще электрички ходят...
— Так я тебя и отпустил — на электричке. Чтобы тебя там убили... Ладно. Сделаем так. Сегодня едешь своим ходом, и не в десять, а через часик. День у тебя был первый, трудный, и ночь ты, по-моему, вообще не спала. Так что поезжай домой, ужинай там и ложись спать. Чтобы утром была свежая, как майская роза. Поняла? А завтра, если все будет нормально, мы с тобой сорвемся в шесть часов, как белые люди, и ты мне покажешь свое Коровино. Как тебе такой вариант?
— Быково! — Аля засмеялась. — Коровино — это где-то по другой дороге. А вариант хороший. Я действительно спать хочу. Но правда — еще на час остаться можно?
Голубкин вдруг вздохнул и развалился на скамейке, словно на диване у себя дома:
— Если ты не боишься, что нас неправильно поймут, то пожалуйста.
— Я? — искренне удивилась Аля. — Мне-то что до их мнения? Главное, чтобы у вас проблем не было. Я ведь просто так, поболтать, если можно.... С вами интересно.
— Скажи проще: ты не хочешь расставаться. Не нервничай — я тоже не хочу. Так что давай подождем, когда народ окончательно расползется, и пойдем за очередной дозой кофеина, а то ты в электричке заснешь и проедешь свое Коровино.
— Быково, товарищ майор...
* * *
— У меня уши болят от твоей трещотки, — пожаловалась Таня, ложась животом на гладкое кожаное седло медленно катящегося "Урала" и подпирая кулаками щеки. Алексей вел мотоцикл за руль, шагая рядом широко и спокойно, будто шел налегке. Солнце снижалось к темным верхушкам леса, наползли прозрачные облака, откуда-то возник ветер и закрутил пыль на тихом загородном шоссе.
— Я глушитель специально снял, — объяснил Алексей. — Так ехать веселее. Громче. Все на тебя оглядываются. Это детство, конечно, но ничего с собой поделать не могу. А хочешь — ради тебя обратно поставлю?
— Не надо, — расслабленно сказала Таня. — Господи, как хорошо... Тихо. Если бы еще мамаши дома не оказалось, вообще был бы рай и ангелочки с крылышками...
— Что, так достает?
— Ой, и не спрашивай, а то зареву! — Таня закрыла глаза, слушая ровный шорох шин по асфальту. — Моя мама, Леш, вдова. Папа умер от рака щитовидки в восемьдесят седьмом году, он работал ... то есть, служил в Чернобыле, ликвидатором.... И мать первое время совсем нормальная была, только плакала часто, на могилу каждую неделю ездила. А потом что-то с ней случилось, как будто предохранитель в мозгах полетел. Может, от горя. Или просто от одиночества. Замуж-то она больше не вышла.... Знаешь, встанет в дверях комнаты и давай мне башку сверлить, как дрелью. Можно подумать, все ее беды — от меня. И неряха я, и только мальчики у меня на уме, и в столе бардак, и подруги у меня проститутки.... Веришь, нет — иногда жить не хочется. Такая тоска накатывает, что сижу и реву белугой, когда ее дома нет. Деться-то некуда, замуж пока не предлагали, а разменять квартиру она не согласится.
— А почему не предлагали замуж? — удивился Алексей. — Ты такая красивая...
Таня засмеялась:
— Не в красоте же дело, старик! Знаешь пословицу: не родись красивой, а родись счастливой? Вот. А я, наверно, несчастливая. Папу так любила, просто до слез, а он умер и оставил меня с этой ненормальной. Парень у меня был, так мать ему сказала — представляешь? — что я неизвестно от кого аборт сделала! Аборт!.. Бред какой... Он-то, дурак, поверил.
— Действительно, дурак.
— Спасибо, Леш. Не было ведь никаких абортов, у меня вообще... ну да ладно. Так вот и живу. Есть один, которому я вроде нравлюсь, но он из-за матери даже подойти боится. В медучилище она меня пинками загнала, хотя медицина мне на фиг не интересна. Пыталась еще в институт запинать, да я ее обманула. Поступила на заочный, на экономиста, теперь вот тайком на сессии езжу, а вру, что тетку в Москве навещаю. Тетка, слава Богу, подыгрывает, а то я вообще не знаю, как бы крутилась.
Алексей наклонился и поцеловал Таню в рыжую макушку:
— Не грусти, малыш, прорвемся. А у меня мать — золото. Красивая, добрая... хотя отца, между прочим, тоже нет. Развелись они уж двадцать лет как. И ничего. Надо вас с ней познакомить, вот бы классная у тебя получилась... родственница, что ли.
— Мачеха? — вздохнула Таня.
— Это не так называется. Не мачеха.
Девушка подняла голову и с минуту смотрела изучающе:
— А как?
— Сама подумай, — буркнул Алексей и отвернулся.
— Леша... мы друг друга совсем не знаем. А ты уже... Может, я тоже стерва, как моя мамаша? Или даже хуже?
— Нет. Ты — хорошая. У меня, между прочим, была в жизни девушка, вот она действительно была стерва. А ты не такая. На тебе бы я женился. Хоть сейчас. И мать была бы рада...
— Старик, для этого одна мелочь желательна — любовь. Знаешь такую штуку? — Таня протянула руку и сорвала на обочине длинную травинку. — Альку помнишь? Она девятнадцатого июня замуж выходит за одного мальчика из поселка. Он предложил — Алька согласилась.... А теперь влипла по уши и сама этого не понимает, дура. Ей сейчас хорошо, у нее крылья выросли и душа поет, а что девятнадцатого июня будет? Парень-то чем виноват? Он к ней — всей душой, спит и видит, а она...
Алексей покачал головой:
— Ничего девятнадцатого июня не будет. Ни свадьбы, ничего. Если у нее не совсем крыша съехала, не выйдет она замуж. Или выйдет, но за другого.
Таня весело махнула рукой:
— За другого — никак. У него семейство. Дочка пятнадцати лет и сын десяти, мне начмед рассказал.
— У моего отца тоже было семейство, — Алексей почесал нос, — а потом появилась та девушка, Лена, и все — привет.
— Не-ет, Голубь не по этой части. У него кризис среднего возраста, ничего больше. Только дуреха наша не понимает, и говорить что-то ей бесполезно...
Справа и слева от шоссе появились первые дома поселка, и Таня загрустила:
— Ну вот, сейчас попаду в теплые мамины объятия.... Хоть бы начмед не обманул, поговорил с командиром насчет общежития! Обещал сегодня. Он вроде обязательный мужик. Но все равно это не скоро будет, мест пока нет...
— А хочешь, просто так у меня поживи? — Алексей вдруг приободрился и даже зашагал быстрее. — Не думай, ничего не будет! Я тоже обязательный. Если сказал, значит, ты в безопасности. Мать тебя полюбит. Пирожки научит печь...
— И что потом? — Таня слезла с мотоцикла и пошла рядом, жуя стебелек травинки.
— Поживем, увидим. Может, ты захочешь за меня замуж. А не захочешь... ну, значит, останемся просто добрыми дружбанами. У нас квартира большая, три комнаты! Так что тебе отдельную предоставим.
— Это рискованное предложение, — девушка покосилась на него, кусая губы. — Я ведь и согласиться могу — от отчаяния. Мне мать видеть — нож острый. Страшно так говорить, но я... я ее ненавижу.
— Соглашайся, Тань, — Алексей заговорил тихо и убедительно. — У нас тебе точно лучше будет, чем с ней. Подумай. Мама моя — чудо. Все понимает, я ей любую тайну могу рассказать. Любую! Я тебя еще на собеседовании увидел, но ты с подругой трепалась, меня не заметила. А я... Тань, соглашайся, ладно?
— А ладно! — вдруг развеселилась Таня, бросила травинку и пошла почти вприпрыжку. — Уговорил, байкерская морда! Ужас как хочу с твоей мамой познакомиться!
— Серьезно?! — Алексей неожиданно отпустил руль мотоцикла и стиснул девушку в объятиях. Тяжелая машина завалилась на бок и с грохотом рухнула в траву у дороги, беспомощно задрав к небу вертящееся переднее колесо.
— Ты что, ты что! — испугалась Таня, судорожно пытаясь вырваться. — Пусти, старик, с ума не сходи!..
— Не пущу! — парень захохотал. — Можешь орать, никто тебя не спасет! Ты такое чудо, Танька, моя зайка, если б ты знала! Пошли, заберем твои шмотки. Я с тобой буду — на случай эксцессов.
— Так ты сегодня, что ли, меня умыкнуть хочешь?..
— А когда? До завтра ты можешь передумать. Так что сегодня и сейчас. Где твой дом?
— А вон тот, белый, — Таня, наконец, выцарапалась из его железной хватки и поправила ворот рубашки на шее. — Первый подъезд. Видишь фигуру мировой скорби на лавочке? Это Женя Голубкин, жених нашей Александры. Купил цветочек, несчастный, и мается в ожидании любимой. А любимая еще за КПП, наверное, не вышла...
— Как ты сказала — он тоже Голубкин? — удивился Алексей, еще красный от радости, и наклонился поднять мотоцикл. — Что-то много у нас Голубкиных на квадратный километр, тебе не кажется, старушка?
— Судьба играет нами, как глупыми шахматными фигурками, — сказала Таня. — Никто не знает, чем обернется ее следующий ход, старик. Никто не может сказать, что будет завтра.
— Что будем врать скорбящему Евгению? — улыбнулся Леша.
— Мы не будем врать. Мы ведь ничего толком не знаем. Но Женьку мне жалко, поэтому.... Эй, Жень! Женя!.. — Таня радостно замахала рукой.
— А Сашка где?.. — Женя вскочил со скамейки и почти побежал навстречу. — Что случилось? Время восемь!..
— Как восемь?!..
— А ты думала, сколько? Привет, — Женя повернулся к Алексею, глядя на него с непонятной жалобной надеждой. — Друг, что там у них произошло? Мы уже звонили, дежурный по части говорит, что все давно разошлись...
— Альку задержали по работе, — максимально спокойно объяснила Таня, чувствуя все-таки, как наливаются предательским румянцем щеки. — Когда мы уходили, она была еще в части. Наверное, электричек нет. А может, порядок где-то наводит. К нам, понимаешь, сегодня телевидение приехало, шухер там был такой...
Женины глаза перебегали с одного лица на другое, словно только в этих двух лицах, как в лицах пожарных за окном горящей квартиры, и была его единственная надежда на спасение.
