И целого мира мало.

Она всмотрелась туда, и, к своему удивлению, обнаружила, как к ней бредёт пума. Нет, не бредёт — каждый шаг она вышагивала, как королева, шевеля бёдрами, словно изысканная кокетка. Действительно — королевское животное.

— Ей! Вы только взгляните, — окликнула своих заговорившихся подруг Равенна.

Молодые девчушки тут же устремили свои взгляды на кошку, степенно приближающуюся к ним издалека, и восторженно заохали. Старые девы смотрели в сторону животного с опасением.

— Она усмирённая, верно? — спросила одна.

— Ну не будут же они держать здесь дикую пуму! Правда же, ваше величество?

— Да, её усмирили сильные люди, — ответила она, отречено смотря на царственное существо.

Всех заворожило это животное. Никто не смел издать лишнего звука, даже мухи и жара ушли на второй план. Была только эта пума — величественная и прекрасная.

Стоило ей подойти поближе, как уже можно было разглядеть её получше. На самом деле, она оказалась менее молодой и сильной, какой её видели издалека. Вокруг неё вились мухи, как и от каждого живого существа в этом саду. Но чем ближе подходила пума, тем больше становилось мух. Их было неисчислимое количество, тысячами они облепили бедное животное. Но она ничего не предпринимала, ни какого спасительного взмаха хвоста, пума будто не замечала их и только смотрела в глаза королевы, неотвратимо, своими зелёными, как изумруды, глазами. И вот, она подошла почти вплотную — хоть пума и была довольно старой, как оказалось, и хромала на одну ногу, держалась она твёрдо и гордо. Лишь портил впечатление запах — жуткое зловоние, дамы стали утешать себя, что от каждого животного в такую жару пахнет отвратно, но звучало это не слишком убедительно. Пума уже подошла к королеве вплотную. Равенна заметила, что глаза её наполнены гноем. То царственное животное, каким его посчитали, оказалось больным и жалким, только строившим из себя нечто большее. А может, это они его таким сделали в своём воображении?

Наконец, пума издала долгий и протяжный хрип, который только полу глухому человеку мог показаться рыком. Звук был похож на предсмертный хрип человека, тихий, но жуткий, пробирающий до костей.

Животное упало и с шумом испустило дух. Из её рта полилась какая-то жижа и... мухи, сотнями, тысячами, а в желудке будто что-то копошилось.

Королеву, как и некоторых других девушек, вырвало, прямо на подол своего платья. Дамы отошли от этого, но Равенна осталась в таком полусогнутом состоянии, глядя на пуму, временами изрыгая ещё рвоту. Королева плакала. Затем, неожиданно у неё закружилась голова, мир перемешался, всё словно перестало существовать, только огромная масса всего окружающего, смешавшаяся воедино. И мухи, и палящее солнце.

— Помогите, скорее, скорее! — закричали девушки.

— Доктора, доктора! Королеве плохо!

А дети резвились вдалеке, под присмотром гувернанток. Они купались в фонтане, беспечные и легкомысленные, не замечая, что творится вокруг.

— Он рвёт и мечет!

— И что мне ему сказать?

— Что-нибудь убедительное, будь добр!

В душном зале переговаривались лекари. Им уже успели доложить, что к ним направляется король. Если быть точным, то к своей королеве. И оказаться между двумя супругами, было равносильно оказаться между молотом и наковальней. Кристоф действительно рвал и метал, и на все запреты врачей ему было плевать.

— Мою жену держат взаперти, взаперти от меня, Генрих! — говорил Кристоф своему другу, направляясь к комнате, где находилась Равенна.

— Её лечат там, пойми! Я уверен, ей сейчас нужен покой, тишина, и хороший доктор.

— Я даже не знаю, что с ней! "Королеве плохо, королеве плохо"! А рассказать, как всё было, никто не может. Идите все к чёрту, я увижусь с ней, во что бы то ни стало!

Верный Генрих не мог догнать своего господина, он до сих пор хромал. От жары у рыцаря началась отдышка, и вразумить короля в таком состоянии не представлялось возможным. Но, тем не менее, Генрих старался не отставать.

Кристоф ворвался в зал, с шумом, словно гром посреди ясного неба. В дальнем уголке его стояли два доктора, один с тёмным цветом кожи, одетый в заморский наряд, и другой, коротышка, белый. Они ожесточённо о чём-то спорили, но как только вошёл король, тут же умолкли.

Кристоф подошёл к коротышке вплотную и процедил сквозь зубы:

— Где моя жена?

— Ваше величество...

Тут из двери за их спиной раздались стоны Равенны.

— Пусти меня! — король уже было хотел отодвинуть в сторону врача, но тот отказался поддаться, — ты мне не ровня!

Тот, видимо, понял последние слова буквально, и оскорбился.

— Вашей жене нужен покой. Она должна отдохнуть, ей нездоровится...

— Ей нужен я! Впусти, иначе...

— Что, казните меня? — вдруг вскрикнул доктор, — Как эгоистично! Ей нужна помощь, а вы её дать не сможете! Только вот этот господин может, — он указал на своего коллегу, — а вы ему мешаете! Чем больше времени уходит, тем хуже!

Кристоф ошалел. Вначале он уж было хотел врезать мелкому врачу и пробиться к Равенне силой, но, в конце концов, голос разума восторжествовал. Король сплюнул, и пробормотал себе под нос:

— Никакого уважения к королю в наше время.

Затем направился к выходу.

— Вы сможете увидеть её позже, — сказал ему напоследок доктор.

Кристоф остановился на минуту. Он скорчился, словно старик от тяжести лет, и аккуратно стёр с лица слезу. Никто не должен видеть, как его властитель плачет. Никто не должен видеть, что из себя представляет их повелитель, иначе его образ в их умах разрушится, и разрушится королевство его — так говорил Кристоф старший. Даже сейчас он помнил его наставления. Глупость какая...

Кристоф повернулся к ним, со скорбным лицом и тихо произнёс:

— А вдруг, позже не будет?

И поспешил скрыться.

Никогда в жизни ему не было настолько страшно, как в те дни...

Ясные, светлые, жаркие и полные жизнью в этих краях.