Рукопись из Тибета

Там уже блестели еще несколько, в том числе правительственная "Чайка". Мы вышли из машины.

— Вам туда, — возник из ниоткуда рослый амбал в темных очках, таком же костюме и портативной рацией в руке, кивнув на мраморную, с ковровой дорожкой, лестницу.

— А это что? — насторожился, увидев извлекаемый водителем из багажника футляр с "Хонером".

— Это, товарищ, баян, — предупредительно сказал папа. — Мой сын, так сказать, талант. Будет играть Гимн для товарища Брежнева.

— Понял, — кивнул башкой амбал. — Предъявите.

Убедившись, что все действительно так, он разрешил, — проходите. После чего забубнил что-то в рацию.

Я прихватил инструмент, папа снял шляпу, и мы поднялись по лестнице вверх. В пенаты.

Они впечатляли архитектурными формами и дизайном, в небольшом, отделанном розовым туфом и позолотой зале, на кожаных диванах вдоль стен, напряженно сидел десяток юных дарований. Празднично одетых девушек и парней. Некоторых я знал. Они, как и я, были детьми местной элиты.

Здесь же, у зеркальных окон, и двустворчатой закрытой двери, стояли еще двое церберов из "девятки"* с неподвижно застывшими лицами и скрещенными на яйцах руками, как того требовала инструкция.

Указав мне пальцем на диван и пожелав удачи, Волобуев тут же испарился в смежную комнату, за стеклянной дверью которой виднелись другие сопровождающие.

Под любопытными взглядами сидевших на диванах, я поставил инструмент у ног, сделал рожу ящиком и опустился на прохладную кожу.

Минут через пять напряженного ожидания в зале появился первый секретарь Крымского обкома партии (начальник отца), внимательно оглядел нас и проскрипел:

— Сейчас вы встретитесь с товарищем Брежневым. Никаких вопросов не задавать. Отвечать только на его. Всем ясно?

— Да, — втянули головы в плечи приглашенные. Я тоже. Сказались гены партийной дисциплины.

— Все. Идем, — поправив галстук, первым пошагал секретарь в сторону арочной двери. За ним робко двинулись остальные. Открыв футляр, я взял баян подмышку (тот хрюкнул) и последовал их примеру.

На подходе охранники распахнули створки, в глаза ударил яркий солнечный свет, и бескрайняя синь моря, из которых нарисовалась открытая, с балюстрадой, белая терраса, посреди которой, удобно устроившись в легких креслах, сидела царственная группа.

В центре Сам, в белой рубашке с короткими рукавами, еще довольно крепкий и с густыми черными бровями, по сторонам 1-й секретарь ЦК Компартии Украины Шербицкий с министром иностранных дел СССР Громыко и еще какие-то менее значительные лица.

— А вот и наши молодые таланты, Леонид Ильич! — сделав нам знак остановиться, бодро изрек наместник Крыма.

-М-м-м, — пожевал губами хозяин Страны Советов, окинув нас благосклонным взглядом. — Здравствуйте товарищи, присаживайтесь, — сказал густым басом. После чего сделал приглашающий жест.

— Всем сесть, — обернувшись назад, тихо продублировал Крымский секретарь. Мы опустились на стоявшие у балюстрады стулья, я положил "Хонер" на свободный сбоку.

— Так какие тут у нас таланты, а, Николай Карпович? — обратился к подчиненному Щербицкий. — Давай, докладывай.

Тот было с пафосом начал, но Брежнев его остановил, чуть подняв руку.

— Пусть сами расскажут, по порядку. А мы послушаем молодежь. Кто первый?

Возникла короткая пауза, как нередко бывает в таких случаях, а потом с противоположного от меняя края, встала девушка.

— Я Галя Ланская! — звонко сказала она. — Пишу стихи и публикуюсь в "Комсомольской правде!".

— Похвально,— шевельнул бровями Генсек. — Почитай нам что-нибудь. Окружение, изобразив улыбки, одобрительно закивало.

Девица выдала поэму про молодых строителей Братской ГЭС, все внимали с интересом, после чего высокий гость констатировал "хорошо", остальные немедленно захлопали в ладоши.

Потом встал лет пятнадцати хмырь в очках, оказавшийся мастером спорта по шахматам, ставший излагать теорию Капабланки*, что также вызвало удовлетворение сановных слушателей.

А далее еще один, явно не нашего круга. Тот был юным мичуринцем и рассказал о новом сорте огурцов, выведенных им на селекционной станции.

— Да, — Гимн или "Прощание славянки" здесь не канают, — мелькнула в голове мысль. — Надо что-нибудь, что б сразу раз — и в дамки.

И тут меня осенило. Исполнить "Малую землю!" Была такая песня, написанная четырнадцать лет спустя композиторшей Пахмутовой на слова поэта Добронравова по спецзаказу.

В 1943 году Брежнев был начальником политотдела армии на Малой земле и, помнится, высоко ее оценил.

Данный ход мне показался безошибочным, поскольку тут я действительно мог произвести впечатление. Это тебе не какая-то там теория Капабланки.

Все мои составляющие решение одобрили. Кроме прокурорской.

— Сие есть мошенничество — изрекла она. — Присвоить чужое произведение.

Остальные на нее зашикали, внутри чуть захрипело. Не иначе придавили.

Я демонстрировал свой талант последним. По принципу "не лезь в герои пока не позовут". Усвоенному за последние двадцать лет жизни в демократической России.

— Песня "Малая Земля"! — встал и четко доложил, когда уставший от талантов Леонид Ильич, вяло поинтересовался, что я имею сказать, а Громыко тайком зевнул, поглядывая на часы. Видать куда-то торопился.

— Вот как? — чуть оживился Генсек. — А ну давай, парень, исполни.

Я шустро извлек из футляра блестевший перламутром инструмент, одел на плечи ремни и нажал оркестровый регистр. Для большего впечатления.

— Музыка моя! Слова тоже мои! (сбрехал). Исполняет Никита Волобуев!

Потом выдал вступительные аккорды — баян звучал как оркестр, и голосом Магомаева затянул

Малая земля. Кровавая заря...

Яростный десант. Сердец литая твердь.

Малая земля — геройская земля,

Братство презиравших смерть!

старательно выводил я, отмечая реакцию главных слушателей.

В глазах бывшего политотдельца возник неподдельный интерес, его окружение косилось на Брежнева и тоже внимало.

— Так, вроде процесс пошел, — подумал я и выдал второй куплет. С надрывом.

Малая земля. Гвардейская семья.

Южная звезда Надежды и Любви...

Малая земля — российская земля,

Бой во имя всей земли!

Судя по всему, патетика передавалась старшему поколению, поскольку некоторые из сановников подтянулись и сделали героические лица.

Последние два куплета я выдал на максимальном творческом подъеме. Правда, в конце сорвался на фальцет, но это не сказалось на общем впечатлении от шедевра.

Будущий генералиссимус и четырежды Герой даже прослезился, а его свита стала перешептываться, одобрительно кивая головами.

— Дай я тебя поцелую, композитор, — прочувствовано сказал Леонид Ильич, после чего встал с кресла, подошел вплотную и облобызал меня в обе щеки. Пахнуло коньяком и хорошим одеколоном.

— Вот это талант! — полуобернулся к соратникам. И сказал одному, в роговых очках: — Дмитрий Федорович, надо бы определить парня в оркестр Александрова*.

— Ба! — так это же Устинов*, вспомнил я. В бытность моей службы на флоте он был секретарем ЦК, возглавлял комиссию по приему в строй нашего подводного ракетоносца и даже выходил с командой в море.

— Кстати, ты сынок как? — похлопал меня по плечу Генсек. — Желаешь быть солистом военного ансамбля?

— Никак нет! — по уставному вытянулся я, а про себя подумал "во поперло!" И выдал: — Хочу быть чекистом и охранять безопасность нашей социалистической Родины. Как Феликс Эдмундович Дзержинский!

— Однако! — поползли вверх густые брови. — Ну что ж, чекистом так чекистом (опустились вниз). Там всегда нуждаются в талантах.

Затем Леонид Ильич пожал нам всем руки, пожелав всяческих успехов, а потом крымский секретарь негромко произнес "все на выход".

Далее молодых дарований угостили мороженым, фруктами и соками в уже накрытом зале (фуршетов тогда еще не было), после чего все отправились домой. Выполнять полученные заветы.

Мотор "Волги" ровно жужжал по асфальту горного серпантина, с одной стороны зеленели сосновые леса, кедры и эвкалипты, с другой голубело море с куда-то плывущим белым лайнером.

— Ну, ты даешь, сынок, — сказал мне до этого молчавший родитель. — А мы с Элеонорой Павловной планировали тебя в МГИМО*. Стал бы дипломатом, как Громыко.

— Не, — отрицательно покрутил я головой. — Хочу быть как Дзержинский.

— Оттуда такое желание? — покосился на меня родитель. — Книжек про шпионов начитался?

— Ага, — кивнул я. — И еще смотрю фильм "Адъютант его превосходительства".

— Ну-ну, — вздохнул Волобуев.

Глава 6. Я поступаю в секретную школу.

Скорый поезд Симферополь — Москва бодро отстукивал колесами по блестящим нитям рельс, за окном плыли весенние пейзажи, проводник в белой куртке разносил по купе горячий чай с лимоном, настроение было мажорным.

Выполняя очередную часть плана, я ехал поступать в тайное учебное заведение Страны. Именуемое ВКШ КГБ. А если полностью — Высшая Краснознаменная школа КГБ при Совете министров СССР имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Этому предшествовал целый ряд событий.

На следующий год, после моей встречи с Леонидом Ильичем, сразу после выпускных экзаменов, нас с "папой" вызвал к себе начальник УКГБ по Крыму и сообщил, что им поручено позаботиться о младшем Волобуеве.

Старший побледнел, подумав, что сына хотят посадить, но генерал его успокоил.

— Ваш парень, а особенно песня, Вилен Петрович, — сказал чекист, — весьма понравились товарищу Брежневу. — И органам рекомендовано принять участие в его судьбе. В смысле отправить на учебу по нашей линии. Ты же этого хочешь, а, Никита? — вопросил меня.

— Так точно! — вскочил я. — Мечтаю!

— Присаживайся, — закурил "Герцеговину Флор" хозяин кабинета и протянул пачку родителю. — Угощайтесь.

— Я не курю, — промокнул тот платком лоб. — Спасибо.

— Значит так, — пыхнул ароматным дымом генерал, прищурившись — Мы можем сделать из тебя Никита, контрразведчика. Для охраны безопасности нашей страны. Как ты на это смотришь?

— Положительно.

— Спортом занимаешься?

— Ага.

— Не "ага", а "да".

— Да, товарищ генерал.

— То-то, — пожевал он мундштук. — Будем оформлять на тебя документы для поступления в наше высшее учебное заведение.

Затем нажал под столом кнопку. Через минуту в тамбуре скрипнула дверь, затем вторая и на пороге возник конопатый блондин лет тридцати. В рубахе апаш* и сером неприметном костюме.

— Слушай задание, капитан, — смял начальник в пепельнице папиросу. — Бери этого орла (ткнул в меня пальцем) и оформляй его кандидатом для поступления в ВКШ. Ясно?

— Будет сделано, Иван Степанович, — ответил блондин. И мне: — следуй за мной, парень.

После этого мы вышли в приемную, где на машинке долбила старушка с профилем Долорес Ибаррури*, а оттуда в коридор, с приглушенным светом, десятком закрытых дверей вдоль стен и ковровой дорожкой до лестничной площадки.

Спустились этажом вниз в кабинет с двумя столами.

— Значит так, — уселся за один капитан. — Моя фамилия Петров (кивнув на стул). — Приступим. Ты сын товарища Волобуева?

— Ага, то есть да,— ответил я, помня замечание генерала.

— Достойный родитель. Куда поступаешь, знаешь?

— В общих чертах. Ваш генерал сказал. Это мне подходит.

— А ты малый не промах, — хмыкнул Петров, после чего встал, подошел к стоявшему в углу сейфу и забренчал ключами.

— У меня выслуги больше чем тебе лет, — ухмыльнулся я внутри. — Пилите, Шура, пилите.

— Вот тебе анкета, а еще напишешь заявление с автобиографией, — сунул мне в руки Петров несколько листов бумаги. — Садись вон за тот стол и твори, я почитаю. Вручил шариковую ручку.

Я присел, куда он сказал и начал писать. Старательно, соблюдая пунктуацию.

— Родственников укажи до дедов с бабками, — сунул кипятильник в банку с водой оперативник. — И если кто привлекался или был заграницей, тоже. У нас так положено.

— Кроме Волобуевых, таких не знаю, товарищ капитан, — поднял я голову от бумаги. — Меня нашли младенцем на паперти. А Волобуевы меня усыновили.

— Вот как? — удивился Петров. — Это хорошо. Для будущей работы.

Спустя минут десять я написал все, что нужно (автобиография была совсем короткой), опер все внимательно прочел, удовлетворенно хмыкнув.

— А теперь вот на тебе направление в поликлинику УВД, — протянул мне серую бумажку,— пройдешь там медкомиссию. Когда получишь заключение, принесешь мне в управление. А перед этим позвонишь по телефону 5-08. Закажу тебе пропуск.

Пока все. Вопросы есть? — уложил мои бумаги в синюю папку с грифом*.

Таких не было.

Внизу, меня уже ждал старший Волобуев, после чего мы сели в его машину и уехали.

Медкомиссию, по особой программе, я прошел за неделю.

Когда служил в Заполярье, на флоте, такую проходил в Мурманске месяц, добираясь туда из своей базы на перекладных. А потом обратно. Хорошо все-таки быть сыном влиятельных родителей.

После комиссии была очередная встреча с капитаном, начальником отдела кадров, а потом генералом, который выдал мне напутственное слово.

— На объекте под Москвой, где вы будете сдавать экзамены, у тебя будет месяц на подготовку, — сказал он, расхаживая по кабинету и скрипя начищенными штиблетами. — Насчет того, что сын секретаря обкома — не обольщайся. Туда приедут много таких, у которых отцы и повыше. Если завалишь экзамены, второй попытки не будет. Уразумел?

— Ясно, — приподнялся я со стула.

— Сиди, — продолжил генерал, а затем обратился к Петрову, присутствующему при разговоре.

— Оформишь на него в секретариате предписание, а в бухгалтерии проездные документы и суточные*.

— Слушаюсь, — ответил тот. — Будет сделано.

— Ну, давай, Волобуев, ни пуха, ни пера — протянул мне руку начальник.

Отвечать "к черту" я не стал, поскольку был комсомольцем.

Далее были семейные хлопоты — чадо снарядили как на Полюс, хотя я и отказывался, Нора всплакнула, а Вилен Петрович сунул мне пачку банкнот, -пригодятся.

"Мама" хотела позвонить в столицу Ольге, чтобы та встретила недоросля и доставила по назначению, но я отказался. Нужно было проявлять самостоятельность. Тогда она дала ее домашний телефон, попросив позвонить подруге и передать той наилучшие пожелания.

— Обязательно, — сказал я, помня, как мы с той ударно изучали "Камасутру" в беседке.

И вот теперь Никита Волобуев (он же Лазарь Донской и автор этих строк) пересекал вновь, Великую Страну Советов с юга на север, в очередной раз удивляясь ее просторам и социалистическим свершениям.

В Первопрестольную прибыли на Казанский вокзал строго по расписанию, и, прихватив свой объемистый чемодан, я вышел на кишащую людьми платформу.