Песня баньши

И как только мои ноги коснулись земли, снега, если точнее, я еще больше провалилась на Грань. Все вопросы пробивались ко мне как сквозь толщу воды, да и окружающий мир воспринимался не лучше. Приходилось сильно сосредотачиваться, чтоб хоть как-то ответить.

— В кафе... — повторение позволяло чуть лучше понять суть вопроса. — А зачем в кафе?

В пограничном состоянии баньши не могла работать с нитями, но исправно пробовала различные Песни, из-за чего получалась своеобразная музыкальная каша.

Костя стоял и заглядывал встревожено мне в глаза сверху вниз.

— Поговорить... Поесть... — тон его был внушающе-успокаивающим, как с маленьким ребенком.

— Поесть... — баньши трудно давалось понимание слов. Они мешали. Толкались в мозгу, забивая своим сиюминутным смыслом Песни. Но слово "поесть" будило много ассоциаций, по большей части положительных. Я постаралась проанализировать свое состояние. — Поесть можно. Кажется, я не завтракала... — Сосущая пустота внутри сообщала, что она там уже давно. — И не ужинала...

— Как не ужинала?! — Костя выглядел потрясенным. — Тебе есть нечего? У тебя что, денег нет?!

— Денег... Нет...деньги я не ем. — По квадратным глазам Кости поняла, что сказала что-то не то, но сосредоточиться не получалось. Чтоб хоть немножко отпустило, надо было оказаться в помещении. А мою фразу пусть считает изысканной шуткой. На любителя. — Куда?

Костя так же за ручку повел меня в ближайшую кофейню — здание слева в парке. Здесь мне всегда нравилось. Широкие высокие длинные столы-стойки вдоль окон, столики на двоих или больше с диванчиками, креслами, стульями. Вежливое быстрое обслуживание. И запах кофе. Цены для меня, несостоятельной студентки, были высоковаты, но хоть пару раз в месяц зайти на чашку латте я себе отказать не могла.

В помещении Грань стала потихоньку меня отпускать. Но счастье вынырнуть целиком в реальность и насладиться первым в моей жизни походом в кафе с парнем, мне не светило. Уж не знаю, что Костя от меня хочет (это мы сейчас выясним), но вряд ли в адекватном состоянии будет еще возможность побыть с ним в кафе. Еще бы знать, вернусь ли я в свое привычное состояние, или так и буду метаться между двумя подпространствами, пока совсем не сойду с ума. На его месте я вообще б держалась от меня подальше.

Сняв верхнюю одежду и пристроив ее на ближайшую вешалку, мы расположились за столом-стойкой у окна. Устраиваясь на высоком табурете почувствовала себя курицей на насесте. Достижение: теперь у меня не раздвоение, а растроение личности: я, баньши и курица. Молодая улыбчивая девушка принесла меню. А я в своем временном просветлении поняла, что денег с собой у меня нет. Даже десятки на проезд — хожу же пешком.

— Кость, ты извини. Я не подумала, но денег на кафе у меня действительно нет, — оторвавшись от меню, он поднял на меня глаза. И под внимательным взглядом я смутилась и добавила. — Вообще деньги у меня есть, я не бедствую. Просто с собой нет.

— Если я приглашаю в кафе, значит я и плачу, — Костя вновь стал изучать меню, а негромкая джазовая композиция, звучавшая в кафе, сменилась "К Элизе" Бетховена. В последнее время на некоторые музыкальные произведения, и не важно — классическая это музыка или современные песни (последних меньше), я реагировала еще большим погружением в Мир Сетей. Для себя я решила: это от того, что по настоящему талантливые композиторы улавливали каким-то образом Песни Мира, ту или иную, и переплавляли их в музыку, воспринимаемую человеческим слухом. Ведь каждая из душ как-то воспринимает Песни. Просто кто-то больше слышит, кто-то меньше. И лишь избранные могут их хоть каким-то образом воспроизвести в нашем мире. "К Элизе" оказалась именно такой пьесой. И я выпала на Грань.

— Вы уже готовы сделать заказ? — официантка приготовилась записывать.

— Ты выбрала? — Костя внимательно смотрел на меня. Но я слушала Бетховена, а баньши в Мире Огней старательно подпевала Песне, чьи интонации проскальзывали в пьесе. И ответить мы не могли.

— Ясно... — Костя принялся заказывать что-то на свой вкус на двоих. А после сидел и внимательно меня разглядывал, пока "К Элизе" не сменилась другой, приятной на слух, но не вызывающей у меня таких эмоций, композицией. Я чуть-чуть окунулась в обычную реальность, ощущая легкий зуд в кончиках пальцев. Хотелось взять скрипку.

— Наташа, я хотел с тобой поговорить, — глаза в глаза. Раньше бы я смутилась и вообще бы побоялась встречаться взглядами, но в моем нынешнем состоянии напротив, предпочитала пристальный взгляд в глаза собеседнику. Как проникновение сквозь внешнюю телесную оболочку и прикосновение к внутреннему огоньку. Прочтение настоящих мыслей и чувств, пусть неоформленных в словах. Зато и не лгущих, как слова. А в глазах Кости мне еще хотелось и греться. Сидели мы за столом полубоком, и колени наши тоже соприкасались. Мягкое тепло затапливало меня с макушкой. — Нельзя так увлекаться музыкой. Я понимаю, для тебя это внове. Ты начала делать успехи. Но это не вся жизнь. Ты даже есть забываешь. У меня бываю похожие периоды, я могу понять, что ты чувствуешь. Но это не должно продолжаться неделями. Ты уморишь себя...

Костя говорил, пытаясь убедить в нужности реальности вне музыки. А меня не нужно было убеждать. Я это прекрасно и сама знала. Только как же ему объяснить, что от моего желания это совсем не зависит? Я могу только надеяться, что через какой-то отрезок времени все встанет на свои места, а Грань будет днем отпускать. Но если сейчас начать все ему рассказывать, Костя окончательно решит, что я сумасшедшая. Просто некоторые психи слышат голоса, а я — не выразимую обычными нотами музыку. А может я действительно псих, и просто верю в свои галлюцинации? Печально улыбнулась своим мыслям.

Он замолчал, опустив глаза и растерянно вертя в руках пакетик с зубочисткой, которые с избытком стояли на каждом столике.

— Костя, — я накрыла своими руками его и, не моргнув глазом, солгала, — не бойся, это скоро пройдет. Я действительно увлеклась, но постараюсь вынырнуть.

Костя смотрел на меня, а я ему улыбалась и думала, какой же он все же хороший и как это приятно когда о тебе заботится мужчина. И пусть я не знаю, когда весь этот дурдом закончится, и закончится ли вообще, а после того, что сейчас сделаю, он окончательно сочтет меня психом. Но у меня на душе впервые за последние недели стало тихо и спокойно.

— Извини, но мне нужно, — после таких слов люди обычно уходят в туалет, а я взяла футляр со скрипкой. Под удивленным взглядом достала скрипку, смычок, встала рядом со столиком и начала играть. Просто зуд в пальцах становился совсем уж нестерпимым.

Я не играла что-то выученное или слышанное когда-то. Я импровизировала. Как баньши пела приходящие из ниоткуда Песни, так и я сейчас играла появившуюся у меня в голове мелодию. Не анализируя ее гармонию, размер, ритм. Пропадая в ее звуках, падая за Грань. Мы пели с баньши вдвоем, каждая в своем подпространстве, пласте реальности.

И когда Песня кончилась, замолчала и скрипка. Ирреальное счастье наполняло меня всю, до кончиков волос. А когда мне с улыбками зааплодировали все посетители кафе и персонал, я поняла, что частичку радости передала и им.

Костя же сидел, судорожно вцепившись в край стола, и смотрел на меня, как Емеля на говорящую щуку. От обычной рыбы никак не ожидаешь человеческих речей. Убрала скрипку и села вновь за стол. В кофейне стало шумновато, люди громко переговаривались, смеялись. Лишь Костя, все так же молча, не сводил с меня глаз.

— Не сердишься? — а баньши во мне пела уже другие Песни, но частичка меня пока была в состоянии осознавать реальность.

— Нет. Что это было? — подумала, что он спрашивает, почему я так внезапно решила сыграть. И изрядно смутилась, не зная, что ответить. — Что это была за музыка? Я никогда раньше не слышал.

Вот тут я смутилась еще больше. Получается, что вроде как композитором выступила. Но нашла в себе силы ответить:

— Это мое... — Сказать, что Костя удивился — это ничего не сказать.

— Ты сочиняешь? А ноты есть? А еще что ты написала?

— Прям вопросами завалил, — я усмехнулась и осмелилась поднять глаза. — Это была импровизация. Как говориться, один раз только здесь и сейчас. И повторить не смогу. Не запомнила.

Еще б я что-то в таком дурмане была способна запомнить.

— Оху... эээ, прости. Это было гениально! Это надо записать, срочно. Есть чистая нотная бумага? — я покачала головой: "Нет". — Черт, сейчас найду.

Он полез к себе в папку с нотами, но на полпути остановился, поморщился и потер лоб.

— Черт, я не помню! Я сейчас даже такта не помню! Как так? Ведь у меня отличная память. Ощущения помню, а ноты ни одной...

Костя растерянно-вопросительно смотрел на меня.

— Ты думаешь, я помогу тебе с внезапно возникшим склерозом? Нет. Такая же история, — мне оставалось только улыбнуться. Еще чуть-чуть и Костя начнет смотреть на меня со священным трепетом. В смысле, будет трепетать, креститься и говорить: "Чур меня!"

К нам подошла официантка с тарелкой разнообразных пирожных.

— Это вам за счет заведения, — она радостно улыбалась. А я растерялась. Мало того, что меня так благодарили в первый раз, так еще одно пирожное я съем, а остальные при всем желании в себя не запихаю. На халяву, как известно, и уксус сладкий, но желудок же не безразмерный. И отказаться неудобно, от чистого же сердца, и понадкусать все по чуть-чуть неприлично.

— Я могу упаковать вам с собой, — видно девушка поняла возникшую в моем мозгу дилемму по растерянному взгляду, коим я окидывала кремовое богатство. Я покраснела от осознания своей жадности, но проявить скромность и отказаться было выше моих сил. Пирожные здесь делали очень вкусные, а сладкое я люблю до дрожи.

Костя смотрел на все это с полуулыбкой. И она согревала меня даже сквозь призму моего вынужденного безумия.

Принесли заказ. И я подивилась тому, как Косте удалось угадать мои предпочтения. Для меня он заказал куриное филе с салатом и апельсинами с каким-то сладко-острым соусом в маленькой плошечке, фруктовый салат и большую чашку латте. Себе же заказал лазанью и черный кофе. И вот тут мне стало абсолютно все равно: баньши — не баньши, Песня — не Песня. Мой организм хотел есть. Нет, не так. Мой организм хотел ЖРАТЬ! Покопавшись в своей памяти, я поняла, что длительное время не ощущала вкуса еды, потребности в еде. Ела, когда напоминали. И сейчас, с огромной скоростью поглощая еду, я вспоминала позабытые ощущения. И мне было не до смущения, когда я, с трудом удержавшись от того, чтоб не вылизать тарелки, через пять минут окидывала взглядом пустую посуду. Я покраснела, поняв, что Костя все это время наблюдал за мной, а к еде так и не притронулся. И по его потемневшим глазам я поняла, что он злится. Только не понятно на что. Он молча пододвинул мне тарелку с лазаньей. У меня от смущения горели уже не только уши и лицо, но и пятки.

Вообще сейчас с ним рядом я начала ощущать себя почти как обычно. Вернулись чувство голода, аппетит, вкус, чувства. Как будто его тепло заслонило меня от тумана Грани. Пусть и не страшного, но дурманящего мой разум. И захотелось просто обнять Костю и крепко-крепко прижаться к нему. И этого чувства я испугалась. Если раньше было чувство влюбленности, заставляющее меня робеть в его присутствии, но не претендующее на что-то глубокое и постоянное, то теперь я ощущала Костю как родного и нужного мне человека. Но он не обязан ко мне чувствовать то же. Даже, скорее всего, и не чувствует. Просто позаботился, как люди часто заботятся о кошках, живущих в подъезде. Из сострадания вынося им еду, но и не думая брать их домой. А я же остро ощутила, что начинаю его любить. Неразделенная же любовь съедает душу. И в отличие от влюбленности от нее можно избавиться только с "куском" своего сердца.

Поэтому своим зарождающимся чувствам и предложенной лазанье я сказала:

— Нет. Мне будет плохо.

— Уверена?

— Более чем, — и, внимательно разглядывая собеседника, я мысленно написала поперек него "НЕЛЬЗЯ". Настроение и ощущение тепла стремительно скатилось в бездну. Я чуть отодвинулась от него.

— Что-то случилось? — Костя, прекратив есть, посмотрел на меня.

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, не сверли меня взглядом. А то я подавлюсь, — и он мило улыбнулся.

— Извини... — внутри все сжалось. Я убеждала себя, что все верно, мне ничего не светит, надо задавить возникающее чувство. И в то же время глубоко внутри что-то шептало: " А вдруг?.. И тебе было тепло, а сейчас погано. Не торопись".

Когда Костя перешел на кофе, начался допрос.

— Ты одна живешь?

— Одна, но в соседней квартире мама и тетя.

— Подрабатываешь?

— Нет, мама против. Работа мешает нормально учиться.

— Это да...Ты живешь только на стипендию?

— Нет, ты что, — он реально подумал, что я без денег с голоду помираю? — Мама меня содержит, еду покупает и всё такое. Это я действительно увлеклась. Мама прознает, что я забываю правильно питаться, со свету сживет.

— Еще раз узнаю, что ты ходишь голодная, доложу все твоей маме.

— Я пойду? — от его улыбки мне захотелось банально сбежать.

— Куда? Я тебя провожу.

Зачем ты со мной возишься? Ты же ведь знаешь, как действуешь на девушек. Даже сам по себе, без проявления заботы. Как это сейчас модно говорить — у тебя харизма. Обаяние мужчины, обаяние таланта. Я плюну на доводы рассудка, я поверю в придуманное "нечто большее". А максимум, что смогу получить — легкую интрижку. Мы дойдем сейчас до моего дома, и я постараюсь больше не выходить с тобой за рамки "ученик — концертмейстер".

И действительно, дошли. И пока Костя был рядом, баньши не напоминала о себе. Хотелось продлить это ощущение, пригласить в гости, даже познакомить с мамой, и пусть ей жалуется, пусть терроризируют меня вместе. Но неоновые буквы в моем мозгу "НЕЛЬЗЯ" и "ЭТОГО НЕ БУДЕТ" заставили холодно и быстро попрощаться у подъезда и позорно сбежать, захлопнув дверь. Дома я ревела в подушку, обзывала себя дурой. А потом вновь появилась баньши, и мне опять стало все равно.

21.10__ — 30.10.__

До этой недели я не знала, что такое растворяться в Песне и баньши. Если предыдущие недели я хоть и с трудом, но осознавала происходящее, то теперь реальность воспринималась урывками, маленькими застывшими картинками.

Тревожный взгляд мамы. Стоящая за моей спиной и крутящая у виска пальцем Валя, ученица из класса Агнессы, отражающаяся в зеркале. Обиженные серые глаза Кости — кажется, я не сказала даже "привет".

Меня не было. Были мысли, поступки, ощущения баньши. Как мое тело существовало в реальности — я не знаю. Какая часть мозга отвечала за мое если уж не адекватное, то сносное поведение? Я ведь ходила на все занятия, готовилась к академическому концерту, ела, пила. И ничего не помню.

Зато хорошо помню, как пела Песни баньши. Как вязала и рвала нити. По своему разумению раскраивая связи и судьбы людей. В этой баньши не было меня, не было моих мыслей и чувств.

Это уже был даже не инструмент в руках неизвестного Музыканта, как мне казалось сначала. Нет. Здесь вернее была ассоциация с радиоприемником, ловящим радиоволны. Транслирующим музыку в мир. И все действия с нитями были тоже частью этих трансляций, они не обдумывались. Баньши просто работала.