Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Батюшка, — робко позвал Никанорыч, — ты только не рычи...

Пока беднягу гоняли по коридору, скользя лапами по линолеуму и врезаясь во что подвернется, Люська взяла хозяйский телефон и, понятия не имея, как им пользоваться, тыкала во все кнопки подряд в надежде, что хоть кто-нибудь отзовется.

— Алё! Пап? Алё! Папа?.. Тебя не слышно! Алё!

Лабрадор затормозил, впечатавшись носом в шкаф, замотал головой. Мгновение, и у шкафа сидел, потирая лоб, пыльный Воропаев. Он выхватил из ручек Люсьены сотовый и ответил Пашке. Закончив разговор, он попросил прощения у Никанорыча и поплелся в ванную хлебать воду из-под крана. Способ спасти Веру увяз во внезапно навалившейся усталости.

Он уснул прямо там, на резиновом коврике, а проснувшись, ощутил досадную боль в горле. Было непривычно холодно, по коже расползались мурашки. Кое-как поднявшись на ноги, Артемий наспех умылся и поковылял к спальне. Мысли путались. Голова кружилась всё сильнее, холод плавно перерастал в озноб. Что за ерунда?! Он же не болеет! Зимой сливы из морозильника трескал, и хоть бы хны...

Вера сидела, обняв себя руками и свесив ноги с кровати, будто собиралась встать.

— Привет, — пробормотал Воропаев и закашлялся. — Ты не видела какое-нибудь одеяло?

Она вскочила, как ужаленная. Схватила его за руку.

"Почему тебе так холодно? Что случилось?"

— Я не...

Сообразив, что ничего путного не услышит, Вера приложила палец к его губам, пощупала лоб. Ахнула.

"Ты весь горишь! Я почему-то чувствую тебя. Господи, как же холодно!"

Дальше он плохо помнил. Какая-то Джомолунгма одеял и пекло, как в геенне огненной. Хотя утверждать наверняка он бы не стал: никогда там не был. И вот, пожалуйста, пригласили на экскурсию! Где-то поблизости должны обретаться котлы с раскаленным свинцом... А вот и они. Занырнуть, что ли, раз подходящий случай выдался?..

... — Что она показывает, Никанорыч? Пирамиду? Извержение вулкана?

— Чайник, балда Ивановна! Чайник грей!

Мама, молодая, красивая, а рядом отец. Не такой, как на карточке, а такой, каким Артемий его помнит. Гуляют по парку, смеются, машут ему.

— Иди сюда! — кричит мама.

— Чего застыл? Не признал?

На дворе стоит такое знойное лето, что жарит не по-детски. Как они только в одежде этой? Сапоги, пальто... Странные.

— Петя, не мучай ребенка, — строго говорит мама. — Мы еще ботинки из комиссионки не забрали. Вот зачем ты слона в зоопарк сдал? На автобусе придется ехать...

— А зачем он весь парацетамол сожрал? — возмущается папа. — Анальгина ему мало?

Из трамвая выходят Вера и Крамолова, под ручку, как задушевные подружки. Не замечая Воропаева, идут к пятиметровому памятнику какой-то старой бабе, возлагают цветы и падаю ниц. Воют на разные лады, кланяются.

— Опять эти ненормальные, — качает светлой головой мама. — Вопят всё, дуры. Памятник Бестужевой давно пора сменить...

— Точно, — соглашается папа. — Рука почти отвалилась. И вообще сейчас в моде авангард. Йога там или пилатес...

Какой нафиг пилатес?!! Надо брать Веру и пулей отсюда. Вон Крамолова уже о постамент головой бьется. Надо ей "Скорую" вызвать...

— Опять бредит, матушка. Про скорую что-то.

Пылающего лба касается ледяная ладонь. Тяжкий вздох, какое-то движение.

— Полотенце неси, Люська.

— Сама вижу, старый дурень! — шорох и жестяное звяканье.

И папа, и мама, и Вера с Машкой уходят, зато возвращается старый кошмар. Многосерийный такой, в несколько стадий. Ему пять или около того. Нарядная мама ходит по комнате, напевая. Подойдя к туалетному столику, вынимает из шкатулки сережки, надевает их. Смеется. Он покрепче обнимает своего медведя Потапыча и тоже смеется.

Всё меняется в один миг: появляется дядя Жора. Тоже нарядный, но совсем не красивый. Страшный. Уводит маму (она пытается возражать, но дядя Жора умеет быть убедительным), а его запирает в комнате. Свет высоко, не дотянуться. А на улице вечер, зима. Канун Нового года...

...Артемию шесть. Мама громко кричит. Он зажмуривает глаза, затыкает пальцами уши, но всё равно слышит. Ноги не хотят идти, поэтому он сидит за занавеской. Мама кричит, ей больно. Дядя Жора что-то делает с ней. Он решается выглянуть. Надо помочь маме. Мама лежит на кровати, на ней ничего нет кроме дяди Жоры. На дяде Жоре тоже ничего нет. Что он делает?! Маме же больно!

— Ах ты, сучонок!

Больно, очень больно. Голова, руки...

— Не надо! Не надо, Гоша! Оставь его!

Дядя Жора визжит почище поросенка. И снова больно. Он не плачет, не кричит. Нельзя плакать, мужчины не плачут.

— Не надо, Гоша! Не надо!..

...Артемий и Марго на балконе. Холодно, очень холодно, хочется спать, но спать нельзя. Кто, кроме него, сможет защитить сестру? Марго дрожит рядом. Воропаев через голову стягивает кофту, укрывает сестренку. Через форточку залетают снежинки и жалят голую кожу. На балконе появляется дядя Жора. Он рвет на себя Марго, Артемий из последних сил держит девочку. Резкая боль в груди, в ребрах. Отчим методично избивает его, не обращая внимания на ток. Привык уже, а пьяным море по колено. Нет ни рук, ни ног, ни даже ребер — один сплошной сгусток боли. Голова словно взрывается. Он кричит, так сильно, как никогда в жизни... Образы дробятся, мешаются... Жорик бьет Марго, издевается над мамой... Артемий не может пошевелиться, как-то помочь...

— Не надо... не надо! Не трогай их, уйди! Мама! Не смей трогать маму! Не смей...

— Эй, глядите! Он плачет...

— Едреня Феня, опять лихорадит!

Кто-то склонился над ним, осушает слезы поцелуями, гладит пылающее лицо. Мама, ты всё-таки пришла? Не уходи! Не бросай меня!

"Тшш, тише, тише. Всё хорошо, родной, я здесь", — её ласковый голос находит отклик в каждой клеточке непослушного тела, но звучит лишь в гудящей голове, продираясь сквозь алую пелену.

— Ве...ра?

"Да, хороший, я тут. Не бойся", — прохладная ладонь лежит на его лбу, снимая жар и облегчая боль. Пелена бледнеет, она уже не такая алая.

Мир вокруг постепенно обретает краски, но глаза открываются еле-еле. Давненько ему не было так хреново. Болит абсолютно всё, ломит даже самая крошечная косточка. Тело ватное, не шевельнуться. Вместо головы кто-то по ошибке прицепил пустую кастрюлю и теперь лупит по ней половником. Под глазами печет и щипает, горло со всех сторон обложено. Крупная дрожь сотрясает все тело, зубы стучат. Закройте окно!

— Мне х-холодно, — ломким, чужим голосом шепчет Воропаев.

"Я знаю, — Вера достает из шкафа последнее одеяло, дублирует магией и укрывает его. — У тебя сильный жар, не могу снять. Ты всё время бредишь и мечешься. Пить хочешь?"

— Да.

Она приподнимает его за плечи, помогает напиться. Теплая вода обжигает больное горло. Воропаев заходится кашлем. Спросить нужно многое, но с языка срывается:

— П-почему мне так п-плохо?

"Ты заболел. Очень похоже на ангину, — она греет его руки дыханием, как когда-то в печоринской обители. Потом вдруг отпускает. — Ты ел что-нибудь холодное?"

— Нет. Да и не мог...

"Пил что-нибудь холодное?" — продолжает допрос жена.

— Да не пил я... и не ел... перестань!

— Зато спал на полу в ванной, — ябедничает Никанорыч. — На коврике.

Собрав все силы, Артемий отворачивается. Ему малодушно хочется сдохнуть. Вера по-прежнему его сторонится, боится дотронуться лишний раз. Беспомощный, он ей противен.

— Оставьте меня в покое. Хочу побыть один.

Домовые послушно испаряются, однако Вера не спешит следовать их примеру. Она врач, она давала клятву Гиппократа и не оставит своего пациента. Пациента, ага. Артемия трусит, но уже от бессильной злости. Он ненавидит весь мир, и себя в первую очередь.

"Злыдень ты всё-таки, — замечает жена. — Выхухоль моя злопамятная. Прости. Я всё расскажу тебе, потом. А сейчас отдыхай".

Она сворачивается рядом, обнимая его руками и ногами, укрывая, ко всему прочему, полой махрового халата, а он зарывается носом в ее голую мягкую шею, беззвучно плача от стыда и облегчения.

Глава четвертая

Семейные ценности

С простывшим мужем в семье на одного ребенка больше.

Т. Семирджян.

Всё обернулось куда серьезнее, чем я предполагала. Уже сам факт вирусной инфекции радовать не мог. Прицепилась ведь как-то, зар-раза! Организм, столько лет избегавший напасти, оказался просто-напросто не готов к подобному нашествию. Жар не спадал третьи сутки, температура не опускалась ниже тридцати девяти и восьми. Укрытый одеялами Артемий тихо бредил на кровати, бессвязно повторяя: "Десятая палата... нельзя туда, карантин... Наталья Николаевна, на третьей полке... Убери хвост... Да иди ты лесом, Печорин, нет у меня ничего..." От жаропонижающих становилось только хуже: организм мужа их почему-то отторгал. Аналогичная судьба постигла противовирусные. Теплое обильное питье помогало, но ненадолго. Вконец отчаявшись, я решила проколоть антибиотики. Борьба борьбой, но тут силы изначально неравные.

Уже после второго укола мужу полегчало, и он сумел спокойно поесть. Потом, правда, вновь провалился в забытье, но температура упала до тридцати восьми и семи. Не имея возможности отлучиться надолго, я полезла в закрома за тетрадями: делать дубль и отправлять в аптеку. В прошлый раз, навострив лыжи сама, чуть не осталась вдовой.

Немота, как не странно, сослужила добрую службу: научила невербальному колдовству и дала возможность самостоятельно освоить фантом. Жить захочешь — выплывешь, пришлось учиться. Дублерша частенько просвечивала, но приноровилась стоять так, чтобы избегать попадания прямых солнечных лучей.

— Бедный мой, бедный, — горестно вздохнула "Вера-два", поправляя свесившуюся с дивана руку мужа. Моя вредная астральная сущность жила собственной жизнью. — Довела тебя грымза эта, совсем довела!

В ответ я скрутила фигу, сунула фантому список и деньги и выставила за дверь.

Ожидая возвращения "Веры-два", открыла окно, проверила отсутствие сквозняков. Растворила кофе, к которому пристрастилась после четвертой бессонной ночи, поправила одеяло. Безумно хотелось прилечь, хотя бы на минутку, но я знала: чревато.

Блин блинский, снова морозит! Одеял в нашей квартире теперь больше, чем в магазине "Уют", и все одинаковые. Укрыла. Воропаев приоткрыл один глаз, потом второй и попытался сесть. Дурно-ой совсем! Я удержала его на месте, однако этот ос... очень упрямый человек улыбнулся и сел. Улыбка, правда, больше походила на гримасу, но это точно была она.

"И зачем?" — возвела глаза к потолку. Мысленный канал почему-то вновь закрылся, но мои ужимки Артемий понимал.

— И тебе привет, любовь моя.

Фыркнув, налила яблочного компота и помогла ему напиться, поддерживая кружку. Надо же, выхлебал. Силы появились.

— Спасибо, — говорить ему до сих пор трудно.

"Не за что, — пожала плечами. — Еще будешь?" — указала в кувшин с крышкой.

Воропаев прикрыл глаза. Плохо? Метнулась было уложить его, однако была отстранена. Неловко так, но твердо. У виска жилка дергается, челюсти ходуном ходят, а он сидит. Горе мое луковое! Лицо вон опять красное, глаза блестят.

"Ложись, — я хлопнула по матрасу. — Сейчас же!" — сделала вид, что указываю на часы. Не удержавшись, постучала себе по лбу согнутым пальцем. Ему нельзя, у него голова болит.

Как смогла, изобразила сон.

— Боже мой, Вер, иди ложись! И так... — муж закашлялся.

Помотала головой, положила руку ему на плечо. Это тебе лежать надо, не мне. Пока не бредишь, нужно восстанавливаться.

Он послушался, из последних сил сдерживая кашель. Как помочь? Натирать нельзя, горчичники нельзя. Кашель душит, а жар в это время по голове топором тюкает. Вдвоем на одного — нечестно, доконают ведь!

Фантомаска шлялась неизвестно где вместе с микстурой от кашля, медом и всем тем, что было в списке. Очередь, что ли? Домовые попрятались, Арчи дремал в спальне — мы одни. Под воспаленным взглядом Воропаева мне вдруг стало жутко неловко, сказывались бессонные ночи и собственное бессилие. Так и подмывало зарычать: "Ну чего?! У меня лицо грязное?" Вместо этого я забралась к нему под одеяло, обняла. Жутковатая способность разделять его ощущения притупилась: мне жарко, а он абсолютно сухой и ко всему прочему горячий, как печка. Ему холодно. Да что ж за напасть такая?! Я мысленно повторяла заклинание, способное облегчить боль, гладила мужа по голове, по небритым щекам. Нутром чую, что не простая это ангина, тривиальной малиной и полосканием от нее не откупимся. Но я смогу, очень скоро, это меньшее, что я обязана сделать.

"Не уходи!" — не мысль даже, обрывок.

"Не уйду. Спи".

* * *

— ...лише, в голову з-пид головы, з-пид очей в очи, в нис з-пид ниса, в лице з-пид лица, в ухо з-пид уха, в шию з-пид шии, в гортанку з-пид гортанкы, в сердце з-пид сердця, в стыдесять сим суставок и живок, в руки и ноги... мучь та скинай, кости лупай, век коротай. Я тоби прыказую, я тоби наказую! — бормотала потная, закопченная Бестужева, поминая добрым словом свою наставницу-ведьму из далекой глубинки. Та за колдовскими тенденциями не следила, все мало-мальски стоящие порчи да наговоры по старинке клала.

Хотела ведь перепоручить Ульяне, так нет! Упрямая девка заартачилась, начала лопотать что-то про дар. Якобы не ведьма Ульяна, куда ей справиться? Галина очень рвалась, да только не может колдунья собственную кровь заклинать, только раны затворять и железо хладное рушить.

Круглый деревянный амулет с ограненным рубином в центре жадно впитывал кровь. В раритетном, ровеснике Ирины, котле с толстыми стенками кипела вода. Бросая туда то один пучок трав, то другой, Бестужева периодически опускала кругляш в воду, и варево на мгновение окрашивалось красным.

— ...Мучь та скинай, кости лупай, век коротай. Я тоби прыказую, я тоби наказую!

Раздался оглушительный треск: у раритетного котла подкосились ножки. Очередная рубиновая капля не впилась амулетом, а стекла вниз. И следующая... Кап-кап-кап... Со стороны могло показаться, что безжизненная деревяшка сочится кровью.

— Что такое? — Ирина с изумлением взглянула на заляпанные красным пальцы. — Я тоби прыказую, я тоби наказую! Ну же!.. Не действует!

— А с чего бы ей действовать, голуба моя?

Бестужева раздраженно обернулась к бабе Клаве. Той самой, что мечтала прописаться на Канарах, но не сложилось.

— Объяснись!

— Так чего ж проще-то? — нахохлилась старуха. — Не та кровушка, вот и не действует.

Ирина заходила по кабинету, полы серого плаща хлестали её по ногам, задевали мебель. Чешуйчатый нетопырь в полукруглой клетке дремал на своей жердочке, стрекоча и посвистывая во сне. Шторы были плотно задернуты, и отблески пламени плясали на стенах и паркетном полу. Котел кипел вхолостую, прозрачное варево сменило цвет на гнилостно-черный.

— Не та кровь... — ведьма остановилась перед портретом, коснулась выцветшего от времени холста. Бурые пятнышки посветлели. — Ну конечно!