— Хорошо, сэр.
— Погодите. Ее высочество очень хотела бы, чтобы офицер, который останется здесь, занялся обучением ее солдат.
— Зачем, сэр?
Делламэн приподнял брови.
— Полагаю, чтобы надежнее обеспечить свою безопасность и безопасность маленького раджи. Может быть, еще и из гордости — чтобы лучше выглядеть в глазах генерал-губернатора, чем Лалкот, что-нибудь в этом роде. И само собой, чем лучше будет обучена здешняя армия, тем меньше нам будет необходимости вмешиваться.
— Хорошо, сэр. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, любезный друг.
Родни отдал честь и быстро спустился по коридору и гулким спиральным лестницам в отведенную ему комнату. Плечо горело от прощального похлопывания напыщенного комиссара округа. Перед глазами стояла напряженная улыбка напуганного Делламэна. В одном человеке жили двое. Непростой человек, по долгу службы рывшийся в политической грязи, предпринимавший двусмысленные демарши, говоривший одно, а подразумевавший другое. Он отстегнул саблю и на мгновение прижал к щеке холодные ножны. В ней была прямота, честность, жестокость — и чистота.
гл. 5
Сквозь полуприкрытые веки, преисполненный сытостью и довольством, он наблюдал за танцовщицами. Он провел в Кишанпуре уже семь недель, с каждым днем все полнее осваиваясь с новым образом жизни. Но завтра, в субботу, двадцать первого февраля, ему предстояло возвратиться в мир формальностей. Завтра на коронацию маленького раджи и на тигровую охоту прибывали английские гости. Он уже предвидел, насколько их присутствие будет сковывать туземцев, да и его самого. После охоты он вернется в Бховани, и его задача будет считаться выполненной.
Беспорядки больше не повторялись ни в городе, ни, насколько ему было известно, на всех пяти тысячах квадратных миль кишанпурских владений. Раз в неделю из Бховани приходило письмо: в день, когда он уехал, Робин сел на маленького скорпиона; Джуэл, его пес, недавно подрался с шакалом; Джоанна купила у разносчика материал на новую шляпку и портной ее уже сделал — это обошлось в общей сложности в шесть рупий и четырнадцать анн. Кроме того, она "полагала", что вскоре получит приглашение на тигровую охоту; он знал, что ее не пригласят, но не решался написать ей об этом прямо. В его письмах "рани, по всей видимости, просто не задумывалась об этом" и "не может же он заниматься откровенным попрошайничеством". Это было неправдой — Шумитра об этом думала. Несколько раз он пытался завести такой разговор, но она незаметно уводила его в сторону. Он понял, что она намеренно избегает этой темы. Какой бы чудесной женщиной она не была, она оставалось княгиней и индианкой, и гордость не позволяла ему просить ее об одолжении. Комиссар пробыл в Кишанпуре только неделю и, уезжая, забрал с собой эскадрон Джулио. Еще шесть недель пролетели быстро — Родни занимался обучением местной армии. Он не ожидал, что ему удастся чего-то достичь за столь краткий срок и приступал к работе со смешанными чувствами. Сама работа его привлекала, но, наполовину уверовав, что рани — убийца, он испытывал сильнейшее нежелание помогать ей прочнее утвердиться на престоле.
Но уже через несколько дней неумелые и невежественные кишанпурцы разбудили его солдатские инстинкты. Через неделю он помнил только, что такие люди позорят военное сословие и занимался с ними так же рьяно, как со своей собственной ротой. Он даже морщился при мысли о том, как бежит время, но знал, что вернется в Бховани с чувством некоторого удовлетворения.
К Притви Чанду он проникся искренним расположением. Толстяк-капитан был обычным дворцовым прихлебателем и, если у него и имелась совесть, он тщательно скрывал ее за бездумным видом и потоками забавных историй. Служебная жесткость Родни наводила на него ужас, и индийцу понадобилось несколько недель, чтобы усвоить, что один и тот же человек может сурово отчитывать его на плацу, и веселиться и выпивать с ним в свободное время. Родни он напоминал грузного мотылька, но не мог не нравиться, а в такие вечера, как этот, был приятным собутыльником. Слегка опьянев от сладкого вина, тот откинулся на подушки у плеча Родни. В серебряной чашке его кальяна булькала вода. Время от времени он громко рыгал, потому что тоже хорошо поел, и теперь привычным способом выражал свою благодарность.
Родни обернулся к нему.
— Притви, неужели ты и твои друзья всегда так ... любезны с приезжими англичанами? Я-то думал, что вы будете сухи и сдержанны — в конце концов, вам не за что нас любить. Но все оказалось наоборот, особенно в последние недели.
Притви почесал живот и лукаво усмехнулся.
— Если вы говорите о Ее Высочестве, капитан, то кто я такой, чтобы судить ? Не сердитесь, я шучу — но вы же знаете, что вы ей нравитесь. Она очень необычная женщина.
Он машинально оглянулся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.
— Ярые сторонницы старых обычаев хо...хотели бы, чтобы она заперлась на женской половине до конца дней — может быть, даже совершила сати. Вам известно, что большинство князей уже съехались на охоту? Со всеми своими женами и наложницами? У меня есть девочка наверху, так она говорит... слышать не может, как эти чужеземки обсуждают виз...вызывающее поведение нашей рани. Чешут языки не переставая — и так весь день напролет.
Он икнул и помахал в воздухе пухлой рукой.
— Зря только время теряют. Рани как-то сказала, что даже когда она была вот такой крохой, она знала, что будет не как все. Во всей Индии не найдется женщины зн...знатного рода, которая отважилась на то, что сделала рани. Она просто чудо — ее все боятся. Такая женщина, как она, похожа на тигрицу с крыльями — что-то ненормальное. Слушайте, вы ведь ей это не передадите, а? Я пьян, как Камадэва.
Родни потряс головой и втянул дым через отделанный янтарем чубук кальяна. Все это была чистая правда: она напоминала пламя или стальную пружину, а сила и размах ее страстей наводили ужас. Ее гнев была подобен удару молнии, она даже стояла так, как будто яростно утверждала свою неподвижность. Он не собирался искать с ней встречи, отчасти потому, что стыдился своей ночной вспышки на крепостном дворе. Делламэн представил его на частной аудиенции, после чего рани сама стала делать дальнейшие шаги. Родни пытался придерживаться холодного официального тона, но тщетно — слишком сильные она возбуждала в нем чувства: будь то презрение, неприязнь, недоверие, страх или восхищение. За десять дней, прошедшие после отъезда Делламэна, он испытал все это, именно в таком порядке. Они виделись по два-три часа каждый день. Она никогда не закрывала при нем лица; выспрашивала мельчайшие подробности его службы и жизни; иногда даже просила его называть ее по имени, Шумитрой — это должно было помочь ей "думать по-английски". Она считала, что так лучше поймет, что он имеет в виду. Конечно, никакого толку от этого быть не могло: во всем мире не нашлось бы англичанки, подобной рани Шумитре, правительнице Кишанпура.
Музыка заиграла громче; танцовщицы извивались, их пальцы переплетались, серебряные браслеты бренчали и позвякивали. Притви Чанд повысил голос:
— Ну и шум! Вы знаете мисс-сахибу — кажется, ее зовут Лэнгфорд — она еще провела у нас шесть месяцев в прошлом году? Так вот они с рани друг дружку ненавидели, потому что окажа ... оказались слишком похожи.
Родни открыл рот, чтобы возразить.
— Ох, капитан, не спорьте. Одна индианка, другая англичанка; одна имеет власть делать, что ей вждумается, другая хотела бы ее иметь. А любезны мы с вами так потому, что вы нам пришлись ко двору — хотя вы и англичанин просто до чертиков. ... Пр...простите, капитан.
Родни улыбнулся. Может, это и правда. А может, у них имелись другие, более возвышенные, причины, может, они хотели быть уверенными, что он хорошо отзовется о них комиссару. Но все равно слышать это было приятно. Он сказал:
— Спасибо, Притви Чанд. Вы все приложили столько усилий, чтобы меня развлечь — все эти охотничьи угодья, которые вы мне показали...
Притви Чанд захихикал. Родни нахмурился, потом расплылся в глуповатой улыбке. В самом начале Притви, Шивчаран и золотистый мальчик действительно ходили с ним охотиться. Один из них обязательно сопровождал его, чтобы показать, где пролетают лесные птицы, и где кормится дикий красный петух. Они плелись за ним по пятам и мешали заниматься собственными поисками. Однажды, желая отсидеть зорьку и полагая, что нет нужды беспокоить кого бы то ни было в четыре утра, он ускользнул в одиночку. Хмурый Шивчаран пустился за ним бегом. Потом он сболтнул, в чем была причина его спешки: деван опасался, что Родни может заблудиться в джунглях, или с ним что-нибудь стрясется. Деван отвечал за него перед рани, поэтому кто-то из офицеров должен был обязательно сопровождать его, когда он покидал крепость. Сам деван, казалось, постоянно был в отлучке.
Но так дела обстояли только в первые недели. Весь последний месяц его сопровождала сама рани. Она говорила без умолку, требовала, чтобы он учил ее стрелять, спрашивала его совета, какие ружья лучше заказать в Англии. Она была около пяти футов ростом, крепкого сложения, с большими выразительными черными глазами. Именно она сидела рядом с ним в засаде, когда деревенские жители принесли известие, что появился леопард; именно она убила леопарда и захлопала в ладоши, как маленькая девочка.
Ему хотелось поблагодарить Притви Чанда и за другие удовольствия, кроме охоты. Он широким жестом обвел танцовщиц, бутылку дорогого коньяка на столике, прислугу в ливреях за своей спиной и разбросанные по полу подушки.
— Ну и , конечно, все это...
Притви счастливо улыбнулся.
— Мы хотели, чтобы вы увидели нашу жизнь, капитан, увидели, какие мы есть. Это лучшие шлю...танцовщицы в княжестве. У вас все еще такой вид, как будто вы на плацу — и лишь на время расслабились. Вы что, никогда не отдыхаете? Попробуйте хоть раж...зок, почувствуйте себя властителем — побудьте Джонатаном Сэвиджем.
— С тех пор прошло почти восемьдесят лет, Притви.
— И за это время среди вас перевелись искатели прик ...приключений? Что, остались только винтики большой напыщ...щ...ной машины? Ну пожжлуста, попробуй, сделай мне приятное.
Родни подумал, а что если на самом деле дать себе немного воли? Делламэн и Джулио давно уехали, и вокруг не было ни одного англичанина, который мог бы его осудить. Он легонько и мелодично отрыгнул и усмехнулся.
При дворе Рани жило несколько стариков-сказителей. По вечерам они повествовали о Раванах — об их былом величии, о соколиных охотах и охотах на тигров, о войнах, пытках, и о сражениях. Родни забросил Марко Поло — стариковские рассказы были столь же правдивы и не менее захватывающи. Рани побуждала их вспоминать о расцвеченных легендарным блеском похождениях его прапрадеда, Джонатана Сэвиджа: о том, как он жил, подобно радже, и как наконец уехал, нагруженный дарами и добычей стоимостью в полмиллиона рупий. Куда, к черту, он мог их подевать, хмуро удивлялся Родни. Ему, во всяком случае, ничего не досталось.
В комнате было жарко. Позолота, вино, музыка... Вся эта роскошь пробудила в нем зависть. Жалкие четыре сотни рупий в месяц, за жемчуг Джоанны до сих пор не уплачено, понадобятся средства на образование Робина — и будут ведь еще дети, когда она преодолеет свой страх и эти притворные опасения за свою фигуру; или это страх у нее притворный? И почему никто не предложит ему хорошенькую большую взятку? За что только? Какой смысл кому бы то ни было сейчас подкупать офицера? Вот штатского — другое дело! Конечно, в середине прошлого века все было бы иначе. Индия в ту пору была золотыми джунглями, и сам он вел бы себя по-другому. Джонатан Сэвидж брал взятки и ничуть не стыдился этого. Еще отец Родни, Вильям Сэвидж, который, насколько ему было известно, за всю свою жизнь не взял ни одной, считал, что продажность вовсе не позорит мужчину — так же, как не позорят его распутство, пьянство, вообще любые пороки, кроме трусости. Таков был моральный кодекс восемнадцатого века, кодекс светских людей времен принца-регента. Неприятности начались, когда этот чертов Альберт навязал свою нудную немецкую добропорядочность сначала королеве, а потом и всем ее поданным. Когда-то англичане отличались буйным нравом. Теперь они стали невыносимо скучны. Впрочем, горевать об этом было уже поздно: он сам был воспитан в новых правилах, и не смог бы принять взятку, даже если бы захотел, и даже если бы нашелся дурак, готовый ее дать.
Он отбросил упавшую на лоб прядь и хмуро выпил еще. Притви Чанд заснул с открытым ртом, раскинувшись на алом шелковом покрывале. Сонным взглядом Родни отметил, что в комнате осталась гореть только одна лампа, расположенная в дальнем углу. Немногие оставшиеся гости — все мужчины — куда-то незаметно скрылись. Исчезли и слуги. Алые с золотом драпировки плыли у него перед глазами в неясном мерцании лампы. Занавеси на балконе, где играли музыканты, оказались задернуты. Во мраке гравировал арабески дутар, и кто-то бил обеими руками в барабан: каждая рука отбивала свой собственный ритм, отличный от ритма, задаваемого дутаром. Все три ритма то расходились, то в какой-то момент на мгновение сходились, чтобы после паузы вновь разойтись и вновь встретиться. Перед ним танцевали шесть девушек — их руки извивались в такт музыке, замирая, когда замирала она. У каждой девушки на правой лодыжке было по два браслета. Браслеты вызванивали: "клинк-клинк, клинк-клинк". На стенах поблескивали серебряными вензелями мечи и щиты. Свет мерк.
Посреди комнаты на полу трепетала смуглая девушка. На ней не было ни браслетов, ни развевающейся юбки, ни тесно прилегающего лифа. Ее нагое тело зашевелилось и по нему заскользили блики света. Притви Чанд продолжал спать. Остальных танцовщиц поглотил внешний мрак. Должно быть, где-то там, в темноте, они сплелись с солдатами или придворными, сплелись, как каменные изваяния в храмах — изваяния женщин, распростертых в объятиях многоруких богов, — сплелись навеки, вырезанные из одного камня.
Девушка вытянулась прямой напряженной стрелой. Через мгновение она уже изгибалась луком, луком с натянутой тетивой. Тетива ослабла — она превратилась в женщину, медленно извивающуюся в экстазе. Ее груди колебались в такт ее неуверенным, робким шагам, губы приоткрылись, а глаза были как у слепой. Она кружила вокруг него, ее бессильное трепетное тело все время оставалось в пределах досягаемости. Он протянул руки и схватил ее за ягодицы. Пальцы впились в податливую плоть.
Тяжело дыша и втягивая воздух ноздрями, он глубоко заглянул ей глаза. Ключ был спрятан в ней, не в нем. Пылай ее глаза бесстыдным огнем желания, он не смог бы остановиться, пока не утолил бы его. Она пошевелилась, и его пальцы напряглись. У нее были карие глаза, и в них стояла глухая стена пустоты.
Он тихо вздохнул и ослабил хватку. Славная девушка, милая славная девушка-стрела. Она сделала все, что могла. Он потрепал ее по ягодицам, улыбнулся и мягко оттолкнул от себя. После долгого изумленного колебания она улыбнулась и медленно, шаг за шагом, стала отступать назад, во мрак. Отпечаток ее образа сохранялся на сетчатке еще несколько мгновений — большие глаза, гладкие волосы, робкая улыбка и мелкие белые зубы. Притви Чанд продолжал спать.
