Зачем цветет лори

Он умел концентрироваться. Выбрасывать из головы все мысли и эмоции, отсекать ненужное не только от чужой души, но и от своей. И к своей он был еще более беспощаден, убивая в себе любую слабость с истовостью фанатика. Если бы он этого не умел, верховный аид давно был бы мертв.

Когда у маленького Рана открылся дар, его отец — лорд Синих скал — обрадовался. Будучи человеком честолюбивым и жестоким, он всю жизнь мечтал добиться высот, которые не мог одолеть в силу того, что не хватало у него на это ни разумения, ни сноровки. И всю свою злость лорд вымещал на домочадцах и многочисленных любовницах.

Ран не любил отца. Разве можно любить человека, способного бить кожаной плетью пятилетнего малыша? Собственно, в их семье никто никого не любил, как и в семьях почти всей знати. Браки заключались для выгодного обмена землями, для укрепления власти, для рождения наследников, в конце концов. Так что расти в обстановке полнейшего равнодушия и жестокости было нормальным для богатых детей.

Любить — удел простолюдинов. А богачи привыкли пользоваться.

Свою мать Ран почти не видел. Изнеженная брюнетка предпочитала проводить время в летней резиденции Лавьеров, в доме на озере, где был чудесный сад, благоухающий розами. И не менее чудесный садовник.

Когда Рану было шесть лет, он, будучи ребенком любознательным и непоседливым, залез на вишню посмотреть гнездо, что свил на ветвях пересмешник. И надо же было его матушке предаться играм с садовником, здоровым, крепким мужиком именно под этим деревом...

Несмотря на свою смышленость, ребенок не сразу понял, что именно происходит на утоптанной полянке. Зачем садовник стянул с себя штаны и тычет матушке в обнаженные бедра? Мужик задрал ей юбки, так что они упали, закрывая голову, и из-под желтых тканей лишь доносились странные глухие стоны.

Тогда мальчик сильно перепугался, что матушку убивают. А что еще мог подумать малыш, видя перекошенное лицо садовника и слыша рычание, что он издавал?

Конечно, это был странный способ убийства, непонятный... И в этом убийстве было что-то притягательное. К тому же матушка, похоже, умирать не спешила, напротив, лицо, выглянувшее из-за вороха тканей и рюшей, казалось на редкость... довольным. Маленький Ран никогда не видел матушку такой радостной, когда она смотрела на него. Обычно малышу доставались хмурые недовольные взгляды и поджатые губы. Леди Лавьер всегда была очень сдержанной в проявлении своих эмоций, никогда не ласкала и не обнимала мальчика, считая это лишним баловством. Зато сейчас малыш с изумлением наблюдал на ее лице такую гамму разнообразных чувств, которые он и представить не мог в своей чопорной и холодной маменьке. При этом она активно двигала попой навстречу бедрам садовника и постанывала.

Шестилетний малыш никому не сказал об увиденном.

И еще долго сидел на ветке вишни, несмотря на то, что тело давно затекло, а солнце уже окрасило горизонт красным заревом заката. Когда он вернулся, ему крепко влетело от старой няньки за то, что он весь день шлялся незнамо где.

А через два дня у мальчика открылся дар, и отец впервые в жизни смотрел на отпрыска с гордостью, даже похлопал по плечу, как взрослого, и подарил свой кинжал. Матушка равнодушно улыбалась, и, глядя на нее, Ран видел перекошенное лицо садовника.

Утром малыша отвезли в Долину Смерти, в цитадель сумеречных псов, где обучались мальчики с даром. В Синие Скалы Ран вернулся лишь спустя десять лет. К тому времени отец уже прирезал матушку, застукав ее на конюшне с задранными юбками, а сам погиб на охоте, глупо свалившись под копыта собственной лошади. Обе эти смерти почти не вызвали отклика в душе Рана, к тому времени он был уже ведущим у псов — юный и злой, беспощадный настолько, что даже наставники опасались с ним спорить. А сокурсники просто обходили десятой дорогой.

Все знали, что с Лавьером лучше не связываться. Его боялись. Его уважали. И им восхищались. Издалека.

* * *

Ран Лавьер поднял голову, подставил лицо под струи дождя. Тугие капли били по коже, хлестали по щекам. Аиду нравилось. В отличие от большинства людей, Лавьер любил непогоду. Разгул стихии странным образом успокаивал его, а в водовороте бури он видел красоту. Он чувствовал ее как часть себя.

Теплые и погожие деньки, радующие нормальных людей, вызывали у Лавьера сонную зевоту и скуку. Он не понимал, как можно сидеть целый день на солнышке, грея бока под теплыми лучами, и получать от этого удовольствие? Впрочем, у него никогда не было времени на то, чтобы это попробовать.

Аид смотрел на тучи, в глубине которых мелькали молнии, и зарождался гром, и напряженно думал. Подумать было о чем. За три оборота луны на него совершено четыре покушения, к счастью, неудачных.

Зато после последнего удара ножом он чуть не отправился к сумеречным воротам... Если бы не монахиня Обители Скорби, что подобрала его...

Лавьер нахмурился, додумать не удалось. Потому что мысли снова сбились, а внутри заворочалось, закрутилось тугое желание вернуться, увидеть, прикоснуться... Почему его мысли постоянно возвращаются к ней? Сколько было в его жизни женщин, разных, красивых, восхитительных! И почему сейчас он не может вспомнить ни одного имени, вызвать перед мысленным взором ни одного лица? Перед глазами стояла лишь она. Ведьма...

Он закрыл глаза, раскрыл ладони, заставляя непогоду усилиться. Выть еще сильнее, сходить с ума, бесноваться и закручиваться вихрями, бить о землю палки и мусор, хлестать и рвать... Бессмысленная растрата магии, глупый поступок, который совершают лишь юнцы, впервые ощутившие дар. Но Лавьер первый раз за долгие годы позволил себе эту глупость и с усмешкой продолжал, ловя удовольствие от буйства стихии.

* * *

Когда аид ушел, поправив свою одежду и больше не посмотрев на девушку, Оникс вскочила, схватила с кровати покрывало, укуталась. И посмотрела на жемчуг, брошенный на полу. Даже она знала, что такая нитка стоила очень дорого, розовый жемчуг добывался только в далеком море на юге империи.

Оникс мечтала увидеть море. Всю свою жизнь она провела на скалах, где было прохладно даже летом, а на южном море, говорят, можно ходить совсем без одежды, настолько там тепло, или в тонких шелковых шальварах, которые легки, словно перышко, и раскрашены, как оперение дивной птицы-сан. Хотя, возможно, все это лишь байки.

Девушка сбросила покрывало, подошла к кадушке, рассматривая в воде свое отражение. Она не понимала своей красоты. Обычная внешность— глаза, нос, рот. Если бы кто-то предложил ей забрать все это в обмен на неказистую наружность и спокойную жизнь, она согласилась бы, не раздумывая. Но кто ж такое предложит... Небесные таких сделок не разрешают. Она не желала предаваться унынию и не видела смысла в том, чтобы биться головой об стену, сетуя на несчастную судьбу.

Про цветок лори ей рассказала Марвея, когда Оникс было лет пять. Старуха поманила девочку в темный угол и обыденным голосом сообщила, что то, что Оникс воспринимает, как непонятную щекотку на спине, на самом деле рисунок. Печать проклятия, доставшаяся ей. Старая Марвея была не слишком сентиментальна и ласкова, не умела общаться с детьми, поэтому с маленькой Оникс она разговаривала, как со взрослой, и о том, что ждет девочку, тоже говорила без утайки. И Оникс восприняла это спокойно. В пять лет ребенку непонятно слово 'смерть'. Она не могла взять в толк, как это так, ее убьют? А что же дальше? Неужели солнце будет так же всходить, старухи шаркать разношенными ботинками, кошки рожать котят в сарае, а ее, Оникс, не будет?

Не может такого быть.

А потом она просто привыкла к этой мысли. Тем более что годы шли, лори не расцветал, а жизнь казалась неизменной и постоянной, хоть и скучной.

Оникс поплескала в лицо водой, обмыла тело. Она старалась не думать о том, что делает с ней аид. Старалась не вспоминать. Зачем? Только лишние слезы... Она не понимала, почему ее тело отзывается на его ласки, если душа ненавидит? Как такое может быть? Злые слезы снова закипели на глазах, и Оникс раздраженно смахнула их рукой.

Потом оделась, заплела волосы в косы и осторожно дернула дверь. Удивительно, но она открылась!

С опаской девушка вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Гахаром.

— Я хочу... пройтись, — неуверенно глядя на блондина, сказала Оникс. К ее радости он кивнул.

— Раяна может ходить, где хочет, но не покидать дом, — мягко сказал он и добавил, — на вас аркан.

Она кивнула. Мужчина смотрел на нее без агрессии, так что она, поколебавшись, все же сказала:

— Мне жаль, что аид наказал вас, Гахар. Из-за меня, за те орехи. Простите.

Он молчал, но в серых глазах пса на миг явно вспыхнуло удивление, которого он не смог удержать и скрыть, несмотря на многолетнюю выучку. И медленно кивнул.

Оникс пошла к лестнице, чувствуя его взгляд на своем затылке.

Внизу она нашла хозяйку, которая явно обрадовалась ее обществу. Привыкшая к работе девушке страдала от безделья, и помощь предложила с радостью. Женщина, представившаяся Дореей, смотрела скептически, как это госпожа будет помогать ей? Что за странная прихоть? Да госпожа, верно, ничего тяжелее шелкового веера в руках не держала?

Оникс вспомнила трупы, что они с Марвеей и колченогой Бетой тащили на костер, и улыбнулась. Да уж, веер был еще тот...

Впрочем, Дорея быстро поняла, что госпожа не так нежна, как кажется, и разделывает тушки не хуже заправского мясника! И лишь удивленно поглядывала, как споро Оникс кромсает мясо и режет овощи для супа.

Особо поговорить им не удалось, хоть у Дореи и ныло нутро от желания все прознать про странную компанию, что гостевала у нее. Но на стуле у окна красноречиво сидел один из псов, неотрывно глядя на Оникс. Сначала это был шатен Ар, и в его присутствии девушка чувствовала себя скованно и неуютно. Потом его сменил Гахар, и стало легче, блондин по крайней мере не вызывал у нее такой неприязни.

Гахар сидел молча, облокотившись о стену, так неподвижно, что через какое-то время женщины почти забыли о его присутствии. И уже весело болтали о своем, девичьем. Вернее, болтала Дорея. Она вываливала на Оникс местные байки и разговоры, радуясь свежему слушателю и искренне веря, что Оникс все это интересно. Хотя девушке было и правда интересно, такая болтовня на кухне создавала иллюзию дома и безопасности, поэтому слушала она заинтересованно, вовремя вставляла ахи и междометия, и у хозяйки создавалось впечатление активного диалога. Между тем о себе и своих спутниках Оникс ни сказала ни слова.

И все время, что Дорея рассказывала о соседе — пьянчуге и ценах на зерно, Оникс ждала подходящего момента. Кивала, чуть сдвигаясь в сторону, ненароком поворачиваясь к Гахару спиной. Несколько раз, чтобы он привык к ее движениям и уже не реагировал. Чтобы обмануть, усыпить бдительность, зачаровать.

Все ее чувства сосредоточились на тонком узком ноже, что лежал на столе. И в какой-то момент Дорея ненароком помогла ей, повернулась неловко, рассыпав на столе корзину зеленых яблок, и с шумом засуетилась, принялась собирать, закрыв Оникс своей пышной фигурой.

Миг — и Гахар уже стоит рядом, внимательно наблюдает за девушкой, равнодушно отпихивает хозяйку. Оникс посмотрела на него спокойно и слегка удивленно, всем своим видом выказывая недоумение от его поспешного приближения.

И прижимая к боку руку с ножом в рукаве.

* * *

Ужинали похлебкой из утки и пирогами с яблоками и брусникой. Непогода разгулялась так, что чуть ли не сносила крышу, и хозяйка убежала во двор с беспокойством проверять хлипкие сараюшки, в которых хранились дрова и жили куры.

Аид вернулся весь мокрый от дождя, потоки воды стекали с его одежды и оставляли на досках пола лужи. Не обращая на это внимания, он поднялся по лестнице на второй этаж, ушел в свою комнату. Оникс безмятежно смотрела в окно, когда он вернулся, и, быстро поев, ушла наверх, стараясь ни с кем из мужчин не встречаться взглядом.

В комнате она походила, раздумывая, не подтащить ли к двери лавку, но с сожалением отбросила эту мысль. Лавка аида не удержит...

Но теперь у нее было кое-что лучше — нож с тонким лезвием, надежно припрятанный под матрасом.

Если бы она знала, как скоро ей придется им воспользоваться...

* * *

Вечер спустился на землю быстро, по-осеннему. Пасмурный день перетек в холодные сумерки, наполненные стуком дождя по бревенчатым стенам. Такая погода всегда навевала на Оникс сон, к тому же к вечеру похолодало. Так что она не придумала ничего лучше, чем лечь спать. В обители спать ложились всегда рано, во-первых, уставали за день, а во-вторых, экономили масло в лампах.

Так что Оникс разделась, надела ночную сорочку, распустила волосы, пытаясь расчесать гребешком спутанные пряди.

И почти не вздрогнула, когда аид остановился перед ней. Привыкает, что ли?

Мужчина стоял, рассматривая ее, заложив руки за спину, и молчал. Волосы все еще мокрые после дождя, хотя одежда сухая.

Игнорировать его присутствие получалось плохо, так что Оникс раздраженно положила гребень на лавку и посмотрела в глаза аида.

— Я собираюсь лечь спать, ты что-то хотел?

— Ложись, — все так же, не отрывая от нее взгляда, сказал Лавьер.

Оникс повела плечом. Прошла через комнату на носочках, зябко поджимая ноги на холодных досках, и залезла под покрывало. Аид сел на кровать, Оникс демонстративно закрыла глаза и повернула голову к стене.

— Ты такая красивая, — тихо сказал он. Оникс не реагировала.

— Просто преступление быть настолько красивой. И желанной.

Девушка не выдержала, открыла глаза.

— Да, и за это преступление меня убьют. Спасибо, что напомнил.

Он протянул руку. Сдвинул светлую прядку с ее щеки. Дотронулся до губ, провел по шее. Оникс отвернулась.

— Посмотри на меня, раяна, — так же тихо сказал он.

— Оставь меня в покое! — прошептала она. — Пожалуйста, уйди!

Он продолжал гладить ее лицо. Оникс крепко сжимала зубы, дергаясь от этих легких прикосновений.

Кровать скрипнула, прогибаясь под его весом. Он навис над ней, с жадностью рассматривая лицо.

— Посмотри на меня.

Оникс распахнула глаза, надеясь, что ее взгляд выражает полную меру ее злости и презрения.

— Как тебя зовут?

Она поморщилась. И не надоело ему задавать один и тот же вопрос? Сколько можно! Неужели не понятно, что она не ответит?

Руки в перчатках медленно потянули покрывало, стягивая его с девушки.

— Не трогай меня! — прошипела она.

— Разве я трогаю? Если бы я мог тебя... трогать... ласкать, чувствовать...

Он склонил голову, проводя пальцами по ее телу. Снова, снова этот взгляд, эти прикосновения. Этот мужчина, которому нравилось ломать ее. Которому было наплевать на ее ненависть и ее чувства, который привык просто брать то, что он хочет.

Оникс коротко вздохнула, скользнула рукой под тюфяк, вытащила кулак и уперла кончик ножа ему в грудь, туда, где у обычных людей было сердце.

Аид опустил голову, посмотрел на ее руку, решительно сжимающую рукоятку ножа, и рассмеялся, эта игра становилась все занимательнее.