— Что грядет.
По коже Мауры пробежали мурашки.
Маура взглянула на солдата. Он пристально смотрел на Анну. С вожделением, — как с беспокойством подумала Маура, — с вожделением, не говоря ни слова.
Анна повела ее по траве вглубь купола, увлеченно разговаривая. Из уст Анны вырывались обрывки речи. Время от времени девушка переходила на метаязык: обрывки песни, несколько неуклюжих танцевальных па. — Стрела времени, — сказала она. — Внутреннее время. Вы понимаете? Это ключ. Если вы закроете глаза, то почувствуете время. Вы почувствуете, что существуете. Время необходимо для осознания, в отличие от пространства, и потому является более фундаментальным. Поток времени, происходящие события, возникновение будущего.
— Да.
— Но вы не понимаете, что такое время. Ваши ученые используют время как координату, метку. У вас даже есть теории, симметричные относительно времени, которые работают независимо от того, в каком направлении вы их применяете — вперед или назад во времени. — Девушка даже рассмеялась.
— И что в этом плохого?
— Конечно, это неправильно. Это в корне неверно. Между вашими теориями и тем, что, по вашему мнению, является реальностью, существует серьезное противоречие. И это говорит вам — должно говорить — о чем-то фундаментальном в физике, которая на самом деле лежит в основе ваших сознательных процессов.
— Хорошо. Расскажи мне о стреле времени.
Анна танцевала, кружилась, ее платье взлетало, и Маура чувствовала себя неловко под пристальным взглядом солдата. — В многообразии существует бесконечное множество возможных вселенных, — сказала Анна. — Из них лишь подмножество — тем не менее тоже бесконечное — способно поддерживать самосознающие подструктуры. И для этих вселенных характерен поток времени, который создается за счет развертывания космической структуры. Ключ к этому — гравитация.
Маура снова начала теряться в догадках. — Гравитация?
— Вселенная с гравитацией движется от однородности к неоднородности из-за гравитационного коллапса. И стрела времени возникает из этого потока материи и энергии, из гравитационного состояния Вселенной в момент ее зарождения, к равновесному состоянию в момент ее конца. Жизнь зависит от потока энергии и информации, которые нужно сдерживать и использовать. Таким образом, стрела времени, как и само восприятие, тесно связана со структурой Вселенной.
— Продолжай.
Анна все говорила и танцевала. — Но структура и изменения не ограничиваются одной Вселенной. Они охватывают многообразие эволюционирующих вселенных. А значит, и жизнь тоже. Понимаете?
— Нет.
— Когда эта вселенная возникла из предыдущего поколения, она прошла через ряд этапов. То есть, вакуум прошел через них. — Анна наблюдала за ней, пытаясь найти признаки понимания. — Вакуум — сложная штука. Пространство может искривляться под действием силы тяжести, но оно сопротивляется этому с силой, намного превышающей силу стали. Вакуум — это море энергии, виртуальных частиц, которые появляются и исчезают.
— Хорошо, — сказала Маура, изо всех сил стараясь не отставать.
— Но вакуум может находиться в разных фазах. Подумайте о воде. Жидкая вода может достигать более высокой энергетической фазы — она может превращаться в пар — или может стремиться к более низкой энергетической фазе.
— Замерзая, она образует лед.
— Да. Системы теряют энергию и стремятся перейти в состояние с наименьшей энергией.
— Понимаю. И поэтому вакуум...
— После Большого Взрыва сам вакуум прошел через ряд энергетических состояний. Это самое примитивное из всех развертываний, источник реки времени, источник жизни и разума.
— Пока он не перешел в самое низкое, э-э, энергетическое состояние. Это и есть наш вакуум. Верно?
Анна нахмурилась. — О. Наш вакуум всего лишь метастабилен. Он не находится на самом низком уровне, даже сейчас. Это началось во время Большого Взрыва и продолжается сейчас. Но ему нужна, ммм, помощь.
— Помощь? Какая помощь?
Девушка схватила ее за руки. — Вы должны понять, что это значит. Эволюция вакуума — это поток информации. Но этот поток охватывает само многообразие и, следовательно, является фундаментальным. — Анна посмотрела в глаза Мауры. — Жизнь охватывает все многообразие. Метастабильность вакуума делает вас такими, какие вы есть. Это причина того, что мы делаем. И это то, что вы должны им сказать.
— Кому?
— Людям. — Она махнула рукой в сторону солдата, неопределенно указывая на Землю. — Заставьте их понять это.
— Зачем?
— Утешение.
— Боже мой, Анна...
И тут, казалось, время для них всех истекло.
Как будто облако набежало на солнце.
Анна облизала палец и подняла руку. — Ветра нет, — сказала она. — Они отключили системы.
Маура посмотрела вверх. Купол потемнел. Она могла видеть солнце, просто рассеянный искаженный диск, не излучающий никакого существенного света. Возможно, поляризация была изменена на ночную.
Вспыхнули искусственные огни, заливая купол холодным флуоресцентным сиянием, мертвенность которого резко контрастировала с живым зеленым теплом, царившим минуту назад.
Немецкий солдат коснулся локтя Мауры. Она услышала жужжащий шепот динамика у него в ухе. — Мы должны увести вас отсюда, мэм. — Он потянул ее за собой, твердо, но осторожно, отделяя от Анны; Маура, сбитая с толку, позволила этому случиться.
И Маура увидела, как его толстые пальцы обхватили девушку за плечо. Анна извивалась, очевидно, от боли. Но солдат прижимал хрупкое тело девушки к своей боевой форме.
В душе Мауры зародились нехорошие подозрения, здесь сюжетная линия завершалась. — Отпустите ее.
Солдат ухмыльнулся. Он постукивал по панели у себя на груди, возможно, вызывая подкрепление. — Мэм, это не ваше дело. Автобус будет ждать снаружи, чтобы отвезти вас обратно.
— Я не позволю вам причинить ей вред.
Он просто смотрел на нее, без усилий удерживая девушку, несмотря на то, что она сопротивлялась.
Маура собралась с духом, сложила ладонь чашечкой и изо всех сил ударила его по уху.
— Оу... черт, Боже... — Он прижал ладонь к поврежденному уху и отпустил девушку.
— Беги, Анна!
Девушка уже бежала по потемневшей серо-зеленой траве к центру купола. Маура увидела испуганного жирафа, скачущего по миниатюрному вельду.
— Мэм.
Она обернулась. Перед ней стоял немец. Его кулак врезался ей в живот.
Боль пронзила ее, заставив согнуться пополам. Ей показалось, что ее внутренности прижались к позвоночнику, и, возможно, так оно и было. Она обхватила живот руками и повалилась на траву, падая с лунной медлительностью.
Но Анне удалось бежать.
И тут раздался вой сирены: громкий, настойчивый, резкий, он заполнил собой весь купол. Что бы там ни происходило, это было совсем близко.
Она увидела немца. Он посмотрел вслед Анне. — Черт, черт, — разочарованно пробормотал он.
Он подошел к Мауре. Она увидела мельком кожу и камуфляж. Правое колено пронзила боль, и она взвыла.
Потом он побежал к выходу.
Теперь весь ее мир сосредоточился в этой боли, больше ничего не существовало. Она словно зависла между двумя полюсами боли — в животе и в раздробленном колене, как будто ее тело пронзили копьем. Она не могла пошевелиться. Ей даже приходилось контролировать собственное дыхание: стоило сдвинуться хоть на сантиметр, как боль усиливалась и уже не ослабевала.
Вой сирены становился все громче. По куполу запульсировали огни — огромные чередующиеся черно-белые полосы, которые устремились к выходам. Световые узоры были четкими, ясными, почти красивыми. Их смысл был очевиден, но Маура знала, что не может пошевелиться.
Она закрыла глаза, желая забыться в беспамятстве. Но этого не произошло.
Из тебя получился бы настоящий Галилей, Маура.
Свет, казалось, угасал, даже боль — если не утихала, то, по крайней мере, становилась все более отдаленной, уменьшалась с расстоянием.
Она заглянула внутрь себя и почувствовала, как течет время, как это было всегда: расцвет множества вселенных отражался в ее собственной душе. Что ж, скоро течение времени для нее остановится. Что бы я почувствовала?
Но сейчас было что-то новое. Руки, маленькие руки, обхватили ее плечи, колени, ступни и голову. Она попыталась сфокусировать взгляд. Перед ней поплыло лицо. Лицо Анны? Она попыталась заговорить, протестовать. Но у нее ничего не получилось.
Затем они подняли ее — как это сделали бы дети, неуклюже — и ее колено пронзила раскаленная добела боль.
Ее несли через вельд. Это все еще была Луна, и низкая гравитация позволяла детям быстро нести ее. Но, несмотря на это, каждый толчок посылал новые потоки жесткой боли, разливающиеся по ее ноге и животу.
Она посмотрела на купол. Теперь он стал прозрачным, и над ней сияло солнце, а земля была покрыта голубым мрамором.
Они подошли к стеклянной ограде. Одна ее секция была разбита, и дети поспешили внутрь. Она была внутри центрального комплекса, запретной зоны, где в течение пяти лет находился пространственно-временной пузырь детей.
И теперь она приближалась к стене из серебра, которая сверкала, неуловимая.
Она подняла голову. Что-то еще было в небе за куполом. Лучи света, исходящие из сложной движущейся точки. Лучи были красными, синими, желтыми, зелеными, цвета радуги, вращающийся зонт. Лазерные лучи? "Должно быть, уже поднялись обломки", — подумала она. — "Они проложили себе путь в Тихо, заполнив вакуум испарившейся породой, что сделало видимыми сами лучи".
Лучи приближались к куполу, вращаясь, как у марсианского треножника Герберта Уэллса.
Теперь ее толкали во что-то, что мягко сопротивлялось, как густая, вязкая жидкость. Она посмотрела вниз. Ее ноги исчезали в серебристой стене, за ними последовали талия и руки.
Вспышка яркого света, треск рвущейся ткани, свирепый ветер, хлестнувший ее по лицу. Из легких выбило весь воздух. Купол был пробит. Остались считанные секунды...
Вспышка ярко-синего света, мгновенная обжигающая боль.
Рейд Мейленфант:
Мейленфант почувствовал, что падает.
Он пролетел всего полметра, но приземлился на живот, и его шлем ударился о поверхность. Во рту появился привкус меди. Возможно, он прикусил губу.
Падение было жестким. Лицевой щиток сильно поцарапался, и он почти ничего не видел.
Он оттолкнулся от поверхности под собой, ожидая, что взлетит вверх, преодолев слабое притяжение Круутни. Но едва смог приподнять верхнюю часть тела. Здесь он был тяжелым.
И где это "здесь"?
Поверхность была фиолетовой. На ощупь она напоминала мох. Было очевидно, что это не угольно-черный реголит Круутни. Господи, это было похоже на ковер.
— Нет. — Собственный голос показался ему слишком громким. — Нет, нет. Я не хочу этого. — Он ощупал грудь, пытаясь найти ребра под слоями скафандра. Боли не было. — Я только что взорвал чертову гранату прямо перед собой. Я не хочу этого. — Это было правдой. Он примирился. Дело было сделано. Эта сюрреалистичная концовка была нежелательна.
Он закрыл глаза и распластался на поверхности, на этом нелепом ковре. Но мир никуда не делся: он по-прежнему слышал жужжание верных маленьких механизмов в своем рюкзаке, шум крови в ушах, собственное неохотное дыхание; и где-то глубоко внутри ощущал медленный пульс времени, реку, которая бесконечно несет его вниз по течению.
Он все еще был жив, все еще был частью Вселенной, нравилось ему это или нет.
Эмма, прости меня.
Он почувствовал себя нелепо. А что, если бы вокруг стояла толпа медиков (или санитаров, или охранников, или заключенных) и смеялась над придурком, который пытается зарыться в ковер? Рассерженный и смущенный, он открыл глаза и сел. Огляделся. Мельком увидел комнату, смутные очертания предметов, которые, должно быть, были мебелью. Здесь никого не было, никто не смеялся и вообще не проявлял никаких эмоций.
Он остался сидеть неподвижно. Они с Корнелиусом и Эммой не слишком усердствовали в поддержании физической формы в условиях невесомости. Если бы он действительно вернулся на Землю, то наверняка упал бы навзничь, когда кровь отхлынула бы от головы, а ослабленное сердце перестало бы справляться с нагрузкой. Но в целом чувствовал себя нормально.
Так что, возможно, он вернулся уже давно, даже несколько месяцев назад. Но он ничего не помнил. Последнее, что помнил, — это портал и граната. Как он мог выжить? И если это больница, то зачем ему скафандр?
Он поймал себя на том, что смотрит на стену в нескольких сантиметрах от своего лица.
Там висело объявление. Он наклонился вперед и прищурился, чтобы прочитать его. Оно было написано корявыми печатными буквами.
О ГРАВИТАЦИИ. ОНИ СДЕЛАЛИ НЕКОТОРЫЕ КОРРЕКТИРОВКИ В ТВОЕЙ ЖАЛКОЙ ЗАДНИЦЕ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ УПАЛ В ОБМОРОК И ТАК ДАЛЕЕ. ЭТО ПОКАЗАЛОСЬ САМЫМ ПРОСТЫМ РЕШЕНИЕМ.
Это было написано его собственной рукой.
Он раздраженно зарычал и протянул руку в перчатке — на перчатке все еще виднелись темные пятна от пыли Круутни — к объявлению и сорвал его со стены. Оно было приклеено скотчем. На обратной стороне было еще одно послание, тоже написанное его рукой.
ПЛЫВИ ПО ТЕЧЕНИЮ, МЕЙЛЕНФАНТ.
Он скомкал бумажку и отбросил в сторону.
Несколько мгновений он просто сидел неподвижно. Провел рукой в перчатке по ковру, оставив на нем грязную полосу. Похоже, ковер был хорошего качества, с густым ворсом.
Повинуясь внезапному порыву, он поднял руку и открыл клапан на шлеме. Раздалось тихое шипение — это выравнивалось давление. Значит, не вакуум. Воздух был не теплым, не холодным, нейтральной температуры. Он затаил дыхание. Сердце забилось чуть быстрее — в конце концов, если атмосфера не совсем такая, как надо, он вот-вот умрет, возможно, мучительной смертью, и, несмотря на твердое намерение сделать именно это, ему было страшно, — но он схватился за шлем и поднял его над головой.
Шум в шлеме, усиленный его конструкцией, сменился отдаленным, более глубоким гулом. Кондиционер?
Он выдохнул, выпуская остатки воздуха из скафандра, и полной грудью вдохнул воздух, наполнявший комнату.
Что ж, он не закашлялся и не начал задыхаться, и его легкие не болели. Это не означало, что здесь не было чего-то еще, чего-то бесцветного и без запаха, вроде угарного газа, которое могло его убить, но с этим он ничего не мог поделать.
По крайней мере, теперь он мог ясно видеть.
Он находился в помещении, похожем на небольшой гостиничный номер: односпальная кровать, стол и стул, телевизор на стене, небольшой коридор с ванной и шкафом, дверь. Он мог заглянуть в ванную. На унитазе была гигиеническая лента, на потолке — люминесцентные лампы.
Это было не то место, которое он выбрал бы для проживания. Но оно выглядело чистым и, по крайней мере, не было похоже на тюремную камеру.
Он поднялся на ноги. Чувствовал себя немного скованно, а в условиях обычной гравитации его скафандр ощущался тяжелым. Он подошел к двери, взялся рукой в перчатке за ручку и повернул. У него было ощущение, что он тащит бетонную стену.
На двери перед его носом висело объявление на случай чрезвычайной ситуации, а на нем была еще одна нацарапанная записка. ШАГ ЗА ШАГОМ, МЕЙЛЕНФАНТ. ОЧЕВИДНО, ТЫ НЕ В НАСТОЯЩЕМ ГОСТИНИЧНОМ НОМЕРЕ, И ЭТО НЕ ЗЕМЛЯ. НО ТЫ И ТАК ЭТО ЗНАЕШЬ.
