Все это каждый понедельник, незадолго до обеда, Витька доставляет в среднего размера фибровом чемодане, с приспособленным к нему наплечным ремнем.
И вот уже второй месяц, вместе с почтой, он снабжает нас, портвейном, с впечатляющим названием "Три семерки".
Этот удивительный напиток, с запахом горелой пробки и вышибающий из глаз искры, по прибытию в Северодвинск по достоинству был оценен командой в первое же увольнение, и Витька возложил на себя бремя, доставки его на борт плавбазы.
Ну, а поскольку доставка была сопряжена с риском и, как следствие истощением нервных клеток, в целях их восполнения установил таксу — сто граммов с каждой заказанной бутылки.
Кому— то может показаться, что это много, но, учитывая, что Дараган вырос в солнечной Молдавии, где, по слухам, вино пьют даже младенцы, то это приняли как должное, и спорить с Витькой никто не стал.
— Ну, так я пошел? — шлепнув на затылок малюсенькую бескозырку и набросив ремень чемодана на плечо, — окидывает взглядом аудиторию Дараган.
— Давай, давай, — сразу же откликаются несколько страждущих, и Витька лихо стучит ботинками вверх по трапу.
А чуть позже в кубрик спускается замполит, капитан 2 ранга Сокуров, дневальный голосит "смирно!", и начинаются любимые нам политзанятия.
Для начала Башир Нухович рассказывает об успехах коммунистического строительства в СССР и подкрепляет их цифрами, потом клеймит позором посягнувших на наши границы китайских милитаристов, после чего открывает очередной номер "Коммуниста" и начинает вбивать в наши головы материалы последнего съезда.
Сначала мы внимаем с показным интересом, а некоторые даже что-то чиркают ручками в тетрадях, потом монотонное бубнение и шум прибоя за бортом начинает навевать сон, и кто-то громко всхрапывает.
Башир Нухович замолкает и хмурит густые брови, уснувшему дают по шее, лектор одобрительно крякает и занятия продолжаются.
Потом объявляется перерыв, мы поднимаемся наверх, и, сбросив сонное оцепенение, перекуриваем на юте.
— А помните как в фильме "Операция Ы", прораб Пуговкин Федю просвящал? — лениво пуская вверх кольца дыма, говорит штурманский электрик Серега Антоненко.
— Это когда космические корабли бороздят просторы Большого театра?
— Ну да, — кивает тот русым чубом. — Вот и для меня эти политзанятия до лампочки. — О чем Башир зудит, ни хрена не понимаю.
— Это потому, что ты тупой, — флегматично заявляет его приятель трюмный Виталька Иконников. — Служишь полтора года, а на второй класс сдать не можешь.
— Га-га-га! — довольно гогочут присутствующие, а Серега все так же невозмутимо попыхивает сигаретой.
Вторая часть занятий проходит более оживленно. Замполит выясняет что мы усвоили, впаривает двоим по наряду вне очереди и, наконец, наступает время обеда.
Бачковые*, прихватив тару, живо рысят на камбуз, а все остальные прячут тетради в рундуки и рассаживаются вокруг столов в предвкушении обеда.
— Витька появляется вместе с навьюченными провизией бачковыми, что сопровождается радостными возгласами, и все с вожделением пялятся на чемодан.
Потом у люка выставляется дневальный, посудины с портвейном извлекаются из чемодана и вскрываются, после чего он аккуратно переливается в чайники с компотом.
— Буль-буль-буль, — всплескивает за бортов выброшенная тара, и мы торжественно приступаем к обеду.
В самый его разгар, когда вытянув по первой кружке компото-портвейна мы активно работаем ложками, перекладины трапа звякают, и в кубрике, в сопровождении дежурного, снова возникает замполит.
Это никого не удивляет. Башир Нухович трепетно относится к нуждам личного состава и регулярно проверяет качество вкушаемой нами пищи.
И сейчас, как обычно, пожелав всем приятного аппетита, он неспешно идет вдоль столов, интересуясь, насколько наварист борщ, достаточно ли мяса в макаронах и сухофруктов в компоте.
— Все отлично, товарищ капитан 2 ранга,— довольно бормочем мы.— Особенно компот.
— Ну что же, добро,— удовлетворенно кивает он, и величаво поднимается наверх.
Проводив взглядом исчезающие в люке ботинки, мы перемигиваемся и наливаем по второй. Потом следует перекур, часовой отдых и мы отправляемся в завод на лодку.
Под лучами летнего солнца ослепительно сияет залив, в синем небе орут бакланы, жизнь прекрасна и удивительна.
Впрочем, как сказал кто — то из умных, "все хорошее когда — нибудь кончается".
Кончилось и наше компотное благоденствие.
В тот злосчастный понедельник очередные занятия, с участием проверяющего из политотдела, Башир Нухович решил провести рядом с плавбазой на причале. Тем более, что он был обширен и пуст, а высокий и крутой борт судна давал отличную тень.
После завтрака и подъема флага, облачившись в отутюженную форму "три", мы расставили внизу у борта раскладные столы и банки, нацепили на стоящие перед ними штатив политическую карту мира и несколько красочно намалеванных плакатов с мудрыми изречениями типа "Служи по уставу, завоюешь честь и славу!", а также другими перлами военной мысли.
Когда все было готово, и мы расселись по местам, дежурный порысил наверх, и через несколько минут вниз спустились проверяющий — упитанный капитан 1 ранга в сопровождении замполита.
— Приступайте, — вяло махнул рукой "капраз" и грузно уселся за накрытый красным кумачом стол.
В этот раз политзанятия начались на высоком идеологическом подъеме, чему способствовали присутствие высокого начальства и экзотика выбранного для них места.
Башир Нухович вдохновенно излагал очередную тему, под сваями причала тихо шуршал прибой, высокий борт судна блестел на солнце иллюминаторами.
Потом вся эта гармония нарушилась, и что-то стало ни так.
В задних рядах возникло шевеление, потом шепот и сидящий рядом Серега Алешин пнул меня в бок — смотри.
Я обернулся и от удивления раскрыл рот.
Со стороны маячащего вдали КПП, вдоль высящихся справа пакгаузов, вихляясь и неверно ступая ногами, в нашу сторону двигалась высокая тощая фигура, с болтающимся на плече чемоданом.
— Так это ж Витька, — прошелестело по рядам. — Нажрался сука...
Не преминули заметить Дарагана и замполит с проверяющим.
Башир Нухович подавился словом в очередной фразе, а у политотдельца отвисла челюсть.
Между тем, пройдя почти рядом с нами, углубленный в себя почтальон, с видом сомнамбулы* покарабкался по крутому трапу наверх, там, покачнувшись, козырнул левой рукой гордо реющему в синеве неба военно-морскому флагу и исчез из поля зрения.
— Эт-то что было? — щелкнул челюстью проверяющий, а Башир Нухович, сделав зверское лицо, шустро зарысил к трапу.
А еще через несколько минут из крайнего верхнего иллюминатора, за которым находилась каюта замполита, вместе с командным рыком стали вылетать и плюхаться за борт бутылки с заветным напитком.
— Одна, вторя, третья... пятая,— заворожено считали мы.
А ведь так хорошо все начиналось.
"На камбузе"
— ...Бугров!
— Я!
— Свеженцев!
— Я!
— Маркелов!
— Я!
Выкрикнув последнюю фамилию, строевой старшина Жора Юркин с чувством выполненного долга встряхивает цыганским чубом, подвешенным на шнурке к обложке строевой ведомости карандашом выводит внизу слово "итОго" и цифру наличия личного состава.
Затем, захлопнув обложку, он четко поворачивается налево, делает пару шагов к стоящему перед длинной шеренгой помощнику командира и изображает строевую стойку.
— Товарищ капитан-лейтенант! Вечерняя поверка в команде проведена! Самоходчиков и больных нет! Семь человек на вахте, один на губе. Доложил старшина 1 статьи Юркин!
— Вольно, — небрежно цедит рослый помощник, и, заложив руки за спину, хмуро оглядывает сине-полосатый строй.
Вообще-то наш "помоха", капитан-лейтенант Михал Ивваныч Колбунов, мужик очень даже ничего. Правда рыжий и при необходимости может дать пенделя.
Но сегодня настроение у него хреновое, и на то есть причины.
Через сутки команда заступает в суточный наряд по камбузу, а это значит, что на лодке будет пахать только вахта.
— Значит так, лишенцы, — раскачиваясь с пятки на носок, — кривит тонкие губы помощник. — В наряде вести себя достойно, на камбузе не шакалить и баб не лапать. На кого поступят жалобы, будет иметь дело со мной. Вопросы?
Две выстроенные вдоль коек шеренги молча скалятся и переминаются с ноги на ногу. Шаклить на камбузе мы конечно же будем, это дело святое. А вот нащет баб Михал Иваныч загнул. Их там раз-два и обчелся и всех "танцуют" коки.
— У матросов нет вопросов, — довольно хмыкает Колбунов. — Юркин, распускай строй.
— Команде приготовится к отбою! Вольно, разойдись! — привычно голосит Жора, и мы превращаемся в толпу.
Одни, весело переругиваясь и толкая друг друга в бок, чапают в курилку, подымить на сон грядущий, козлисты* бросаются к раздолбанному столу "добить партейку", а самые уставные стягивают с плеч робы и, прихватив туалетные принадлежности, шаркают тапками в умывальник.
— Да, взгромоздившись на широкий подоконник, — чиркает спичкой мой корешок Витька Допиро. — Клевый наряд, — и выдувает из широких ноздрей две струйки дыма.
— А то, — басит стоящий рядом горилоподобный Серега Свеженцев. — Наш Желудок хоть нажрется от пуза.
— Не нажрусь а покушаю, — мечтательно хлопает пушистыми ресницами экипажный обжора Сашка Чепурных по кличке "Желудок" и с хрустом разгрызает очередную, извлеченную из кармана галету.
Кормят нас на лодках, будь здоров. Такой паек только в истребительной авиации. Но и пашем мы как звери, что на берегу, что в море. Всякие там тяжеловесы отдыхают.
Так что наряд на камбуз — приятное развлечение. Тем паче, что в разгаре полярная зима, увольнений в гарнизоне нет, и с подъема до отбоя, мы корячимся в холодных отсеках.
На следующий день, вернувшись с ужина и сытно отрыгивая, весь наряд заваливается в койки и в течение часа предается отдыху. Так определено военно-морским уставом.
Затем из офицерского коридора возникают лейтенант Гурский с мичманом Порубовым — они старшие, поднимают всех с коек и расписывают по объектам. Одни назначаются в варочный цех, подвозить туда продукты и помогать кокам заваливать их в котлы, другие в хлеборезку — пилить и выдавать оттуда хлеб, а третьи в посудомойку и залы питания, накрывать столы.
Уперед! — завершив распределение обязанностей, командует Гурский, после чего все напяливают шинели с шапками и, гремя яловыми самогами, покидают казарму.
На дворе сгущаются сумерки, в заливе утюгами застыли лодки, с неба сыплется снежная пороша.
— ШагОм, марш! — хрипло орет отворачивая морду от ветра Жора, и мы скрипим по снегу вдоль длинного ряда пятиэтажных казарм в сторону высящего за ними на сопке, белого куба камбуза.
С торчащей позади дымящей трубой и желтеющим в громадных окнах светом, он чем-то напоминает корабль и пробуждает в нас романтические чувства.
— Прибавить шагу! — время от времени гавкает Жора, и морозный пар над строем становится гуще.
Вот наконец и камбуз.
Матерясь и оскальзываясь на обледенелых ступенях широченного трапа, мы карабкаемся по его крутым пролетам вверх, минуем стоящее перед входом бетонное архитектурное творение и вваливаемся в гулкий пустой вестибюль.
Потом мерзлый стук сапог, второй этаж и тепло залитых светом громадных залов. Их несколько, уходящих в далекую бесконечность.
Первый, и самый большой, с десятками длинных синеющих пластиком столов и стоящими у них лавок — матросский, потом, за витиеватым ажуром декоративных решеток — офицерский и мичманский, а самый последний, отделанный полированным шпоном — для старшего начальствующего состава.
Сейчас в залах пустынно и только старый наряд, устало шаркает швабрами по бетону, готовя объект к сдаче.
— Значит так, — шмыгает носом, выстроив нас на среднем проходе, лейтенант Гурский. — Принимать все по полной программе. А то будете приводить в порядок сами. Ясно?
— Точно так, — вразнобой отвечаем мы, и начинается приемка.
Все разбегаются по своим объектам и начинают мордовать сменяющихся. Это вынужденная неизбежность. Действует зоновский принцип "умри ты сегодня, а я завтра".
— Давай, давай, скатывай еще раз, видишь, палуба жирная! — орут наши на пыхтящих сдатчиков в одном конце зала.
— А ложки, где полста ложек?! — вопит дотошный Желудок принимающий посуду в одной из подсобок.
— Какая курва сломала лавку! Тащите запасную! — наступает на сдатчиков в мичманском зале Славка Гордеев.
Наконец после получаса взаимных претензий и соленого мата, прием-сдача завершены, отупевший от суточного стояния на камбузе старый наряд выметается с камбуза, а мы переоблачаемся в белые робы и куртки и слушаем инструктаж начальника камбуза.
Это старый, умудренный опытом сундук*, с золотыми, увенчанными звездами шевронами на рукавах кителя и весом примерно в центнер.
Т-экс, лэйтэнант, — поворачивает он качан головы к нашему Гурскому. — Щас пять рыл на машину и на склад за продуктами. Ось накладная. И вручает тому мятую бумажку.
— Ты, ты и вы трое, — тычет в меня, Витьку Допиро и еще нескольких парней пальцем лейтенант. — Уперед!
Мы напяливаем на себя камбузные ватники, и в сопровождении местного старшины-сверхсрочника, спускаемся через черный ход на противоположную сторону камбуза.
Там, на заасфальтированной площадке, стоят несколько грузовиков, и мы топаем к крайнему.
— Запускай, Вовка! — лезет в кабину сверхсрочник. — А вы в кузов!
Спустя несколько минут, подпрыгивая на мерзлом серпантине, военный "УАЗ" с тентом бодро катит в сторону расположенных на дальнем плато у поселка, базовых флотилийских складов.
Чуть позже, урча двигателем, он останавливается у высоких ворот, с расхаживающим рядом, облаченным в длинный тулуп, вооруженным автоматом часовым, тот их распахивает и мы заезжаем внурь.
Сначала, кряхтя и переругиваясь, мы перетаскиваем в машину из серебристого ангара десяток замороженных говяжьих и свиных туш, затем грузовик рулит к другому, и в кузов загружаются множество ящиков со сгущенкой, кофе и другими, предназначенными на съедение подводниками, продуктов.
— А теперь домой! — припрыгивает вокруг машины замерзший сверхсрочник, зажав ноздрю лихо сморкается, и тяжело груженая машина катит назад.
По дороге мы на минуту останавливаемся, по приказу сундука сбрасываем в близлежащий сугроб небольшого поросенка и коробку, после чего "УАЗ" следует дальше.
— Ворует сука, — пробив в банке со сгущенкой финкой отверстие, — подмигивает мне Допиро, и мы пускаем ее по кругу.
— А знаете, почему сундуков называют вдумчивыми и выносливыми? — передав мне банку, сладко чмокает губами Серега Алешин.
— Не-а, — смеется кто-то из ребят. — Почему?
— А до обеда они думают, чего бы спиздить, а после обеда, как это вынести! — бодро констатирует Серега и валится от толчка на спину.
— Га-га-га, — довольно ржем мы, и всем становится теплее.
У камбуза машина останавливается, из черного проема дверей выскакивает еще пяток нарядчиков и дружными усилиями все перетаскивается в многочисленные провизионки и кладовые камбуза. Они самые разные, с глухими деревянными дверьми, металлическими переметами с пудовыми замками и ломятся от гастрономического изобилия.
