Кто я такой? У меня временная регистрация и крошечная комнатенка в далеком пригороде, а работа — сутки через двое, поэтому выспаться совсем не получается. Казино — метро — электричка — кровать, и другого маршрута быть не может, уставшее тело само ведет меня в спасительную гавань — туда, где нет Хозяев и люди не играют на деньги, а красивые девушки не танцуют голыми в безжалостном прожекторном свете. Я десять лет в этом городе, врос в него, как опухоль, и не могу без него обходиться, но во сне — когда я, как робот, добираюсь до своего поселка, отпираю дверь и падаю — у меня есть родной угол, застроенный разномастными домами и дымящими в небо фабриками, есть семья и мечта о ребенке, есть маленькие привилегии, которыми я горжусь, и дивная музыка, под звуки которой я начинаю плакать.
...А вот другая правда.
Мой мир ограничен светлыми стенами, на одной из которых фотография кота усмехается мне пышными усами. Кот Баюн, баю-бай.
Ночь глубока, и откуда-то из озаренного огнями далекого пространства прилетают ко мне сквозь стекла гудки машин, но я отсекаю лишнее. Часы показывают три, мертвое, сонное время. Яркий экран слепит глаза, я щурюсь на него, верчу регуляторы, но все равно — слезы выступают от белого света. Я и там, за тонким стеклом, рассыпанный по экрану черным бисером значков — и здесь, снаружи, на жестком стуле. Я единое существо, и совсем не странно, что двое уживаются во мне — мужчина и женщина. Собирая самого себя из этих неживых черных символов, я становлюсь настоящим, целым, как конструктор, и мое женское тело с женским лицом вздыхает облегченно, поставив точку. Я похож (похожа?) на всех женщин, встреченных мною в жизни, но при этом — совсем другой, и моя мужская душа поет от восторга, соединяясь с телом — пусть даже только на экране.
Никто не мешает — три часа ночи, зима. Можно подойти к темному провалу окна и посмотреть вниз, на лунную дорожку, прочерченную на снегу пунктиром. Я подхожу — она подходит и, зевая, гладит сидящую на подоконнике ожившую кошачью фотографию. Я создан ею и только потому существую, но реальнее меня сейчас нет никого в мире. Закончено — она держит руку на стекле и тихонько называет меня по имени. Я родился и больше ей не принадлежу. Я придуман, пусть. Но я думаю, дышу, вижу ее сонное лицо и говорю — здравствуй.
...Еще одна правда.
Мама слушает новости с тревожным лицом, почти прижимая ухо к радиоприемнику, и в глазах ее вспыхивают и гаснут крохотные искры страха. Передают сводки с фронта — он опять приблизился и горит алой чертой прямо за городом, за последними фабричными кварталами, словно пожар. Старшая сестра бездумно возит утюгом по разложенной на столе военной форме, осторожно обходя пуговицы, словно они — водяные мины, а утюг — корабль. Я слежу за ней, сидя по-турецки на кровати с обкусанным бубликом в руках. Бублик черствый, он нежданно обнаружился в темном чреве буфета и был торжественно отдан мне, самому маленькому.
В проеме двери, на кухне, отец, уже затянутый в зеленый пятнистый панцирь, пьет чай из своего любимого стакана, тянется за кусочком сахара, скрипит ремень, и звук этот кажется мне самым странным, безнадежным, неотвратимым в этой грустной кутерьме проводов отца и сестры.
"Как я одна с ним? — мама отходит от радио и идет к отцу, тронув мою макушку теплыми кончиками пальцев. — С больным ребенком, без работы, без денег..." — она плачет, глотая едкие слезы, но это уже привычно, никто и не глядит на нее, не сочувствует.
"Он совсем оторвался от мира, все сны наяву смотрит... И врачей-то нет, все врачи на фронте... Как ты думаешь, они все-таки запустят ракеты?".
Отец качает головой, хрустя сахаром, как костью: "Нет. В любом случае они этого не сделают. Потому что, если сделают... это же будет конец".
Мама вздыхает: "Я даже не умею противогаз надевать...".
Где-то вдалеке воет сирена воздушной тревоги, но никто не шевелится, ведь это просто очередная бомбежка, которая скоро кончится, не оставив в воздухе ядовитой пыли. Сестра все так же гладит форму, но вдруг поднимает утюг и смеется: "Тока нет, представляете? Так и поеду в жеваном...".
Мне хочется попросить: "Замолчите все, дайте послушать войну", но я знаю — они не поймут, просто поглядят с жалостью и займутся своими делами. А мне — снова придется прятаться в себя, как улитка в раковину, чтобы не слышать взрывов и далекой равномерной стрельбы, напоминающей работу какого-то механизма.
...Еще одна правда.
Я — один. Меня зовут Эрик, но сколько мне лет, я не знаю, потому что не у кого спросить. У меня два глаза, и видят они только ровное поле и кровянисто-алый закат на горизонте, больше ничего, и каждая травинка, каждый бугорок слежавшегося снега освещены красным пожарным светом. Я стою, сунув руки в карманы. За спиной у меня — город. Если обернуться, можно увидеть трубы "крематория", тонкую башенку Исторического музея, крыши, заборы, покосившийся домик автобусной остановки, редкие деревья.
А впереди — ничего, словно мира вдруг не стало. Тишина. Ровное давление ветра. Сухие губы.
И вдруг — небо распорото, тонко размазан закат — летит самолет. Маленький, темный, резвый, как стриж, он несется прямо на меня, надо мной, я пячусь к спасительным домам, но поздно: из его чрева вдруг рождается нечто маленькое, черное, на белом парашюте, и опускается, будто пушинка одуванчика — медленно, медленно...
Я знаю — сейчас все кончится, мир захлопнется, как книга, и настанет тьма. Но закричать, позвать на помощь не получается, из горла не вырывается ничего — только воздух, и я смотрю вверх, считая секунды.
Сейчас. Но страшнее этого — страшнее смерти — не может быть ничего в этом мире, я хочу вернуться, просто вернуться туда, где мне хорошо, где нет Хозяев, стриптизерш, белого в ночи экрана, сестры с выключенным утюгом в руке, напуганной матери, войны, медленно опускающейся мне на голову бомбы...
И я закричал — я родился заново.
...Главная правда.
На меня сверху, чуть улыбаясь, смотрит красивая молодая женщина — Мила, и яркий свет делает ее халат болезненно белым, таким, что снег по сравнению с ним — ничто.
Я дома. Со всех сторон, снизу, сверху, мне светят улыбки людей. Над крышей в морозном голубом воздухе реют красные флаги, такие родные, знакомые — я целовал один из них в тот день, когда меня приняли в пионеры, целовал, опустившись на одно колено на людной площади, под барабанный бой и звонкий оркестр, в звонком своем детстве.
— Вот и все, — доносится сквозь гудение аппаратов голос Милы. — Ну что, лучше теперь?
Я проверил свои чувства: все на месте, даже зародыш любви где-то в глубине сердца. Я помню все, даже кота, для которого очень давно, в прошлой жизни, покупал в фабричной кулинарии кильку. Не помню только одного — если я когда-нибудь вообще это знал.
— Мила, скажи, я забыл — как зовут твою дочь? — я не узнаю свой голос, слабый, избитый, счастливый.
— Как — забыл? Ленка она, — Мила кладет мне руку на лоб, гладит нежно. — Спрашивала уже о тебе. Где, говорит, папа? А я ей: папа выздоравливает.
Я вздыхаю и закрываю свой единственный глаз, чувствуя только одно — вот эту руку на своей голове. Круг завершился. Все ясно.
* * *
Ремез явился ко мне в контору сразу после новогодних праздников, именно в контору, а не домой, и принес здоровенный копченый окорок, завернутый в промасленную бумагу.
В последнее время я стал замечать странную вещь: работа, которая раньше успокаивала и ободряла меня, позволяла отвлечься от мелких раздражающих проблем, сама вдруг стала раздражающей проблемой — да еще какой! Раздражение это росло с каждым служебным днем, когда я, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на документах, часами сидел над ними и не мог выдавить из себя ни одной цифры, ни одного слова. В конце концов, у меня начинала тупо болеть голова. Боль расходилась со лба кольцевыми волнами, не оставляя ни одной нетронутой клетки, ни одного сантиметра черепной коробки, болели даже глаза и корни волос, и это злило и приводило меня почти в отчаяние.
Цифры — мой конек, я хорошо считаю и обладаю неплохой памятью, но в те мутные, заполненные лишь мерзким настроением дни никакая сила не могла заставить меня вспомнить даже таблицу умножения. Я словно заработал аллергию на все числовое: элементарная необходимость что-то посчитать, хотя бы количество листов в стопке, вызывала приступ бешенства и тоски, а вслед за этим — боли, от которой не было спасения.
— Что, никак? — помню, надо мной наклонился начальник, свирепого вида, но добрейшей души человек, похожий на старого, совсем уставшего от жизни кабана, которого почему-то все никак не забирают на бойню.
— Никак, — сидя за своим столом у окна, я уткнулся лицом в ладони и закрыл глаза.
— Может, не высыпаешься? Смотри, я жене твоей лекцию-то прочту!
Я слабо засмеялся:
— Да при чем тут моя жена...
Он задышал с глухим клокотаньем в широченной груди, придвинул стул, уселся рядом:
— Ну, а что? Хандра? Акклиматизация тяжело идет? Нам учет вести надо, вон сколько заявок на жилье, специалисты молодые скоро прибудут...
— Знаю, знаю, — я сидел, вращаясь в какой-то собственной вселенной, темной и узкой, как могила. — Я все сделаю. Мне тяжело. Плохо себя чувствую.
— А в санчасть почему не сходишь? — удивился начальник. — Сходи! Таблетку, может, дадут.
Я отнял руки от лица и посмотрел на него, плохо понимая, о чем он говорит.
— А работать-то все-таки надо... — из его горла вырвался булькающий вздох. — Ты, Эрик, постарайся... ну, пересиль себя как-нибудь. Что мне, выговор тебе объявлять? Так не хочу. Терпеть не могу наказывать.
Я заставил себя улыбнуться и вдруг подумал, что никакая санчасть и никакие таблетки не смогут выправить мое настроение, вернуть на место слетевшую с оси шестеренку у меня внутри, потому что, увы, такие вещи медицине не под силу.
Когда-то я замечал облака, рассветы, дрожащие капли на мокрых качающихся ветках, острые блики в свежих лужах, белую сказку после обильного снегопада, туман, строгую красоту зданий, мягкие изгибы асфальтовых дорог. Когда-то меня приводил в бурный восторг инверсионный след самолета в синем небе, ранние летние утра волновали кровь и заставляли ждать дня с праздничным замиранием сердца... Конечно, что-то еще осталось в душе, но немногое — я устал. Все превратилось в кинопленку, где каждый день — это кадр, и мелькание этих кадров не вызывает ничего, кроме раздражения.
Кто-то тяжело протопал ко мне от дверей, и я увидел Ремеза, несущего, как младенца, большой шуршащий сверток, от которого сразу же расплылся по комнате аппетитный аромат.
— Вы ко мне? — я кивнул ему на стул, где только что сидел мой кабанообразный начальник. — Прошу вас...
— Что это мы такие кислые? — Ремез весело плюхнулся, чуть не продавив сиденье, и водрузил сверток на мой стол, локтем сдвинув бесполезные бумажки. — Угощайся! Свежатинка, первый сорт! В районе купил по случаю, там был новогодний завоз. Тоньку порадуй, она жрать-то любит.
— Боже мой, вы что, не можете относиться к моей жене по-человечески? Что вы все "жрать", "жрать"...
— Курица — не птица! — назидательно сказал он. — А женщина...
— Ремез, прекратите это сейчас же. И вообще, я на службе, у меня дел еще выше крыши...
— Ладно, уймись, — он снял сверток со стола и положил на пол. — Тоже мне, деловой какой. Я от чистого сердца — это же настоящий окорок, целый! А ты меня тут лечишь...
Я вздохнул:
— Ну, я вас слушаю.
— Это я тебя слушаю! — Ремез широко, до ушей, улыбнулся. — Расскажешь ты мне все-таки про этого своего друга? Что, секретная информация?
— Нет, но он просил не трепаться.
— Вот что, Эрик, — он наклонился ко мне и заговорил полушепотом, — я к тебе хорошо отношусь, ты знаешь. И действую я в интересах государственной безопасности — это ты тоже знаешь. Тебе что важнее-то, государство или его просьба? Неужели не понимаешь, п о ч е м у он тебя об этом попросил?
Головная боль снова проклюнулась откуда-то и заставила меня сжаться.
— Понимаю, — я порылся в ящике стола и достал таблетку.
— Вот видишь! — Ремез с готовностью налил мне воды из графина.
Запивая лекарство, я скосил на него глаза и увидел, что он заискивающе, как собачка, следит за каждым моим движением.
— Эрик, я же просто хочу знать, что он о себе рассказывал. Просто... всякая болтовня, самая обычная...
— Что мне сделать, — я поставил стакан на место, — чтобы вы, Ремез, от меня отвязались с этими вопросами? Пожаловаться на вас? Да я не умею этого, даже не знаю, к кому обращаться... Не хочу я вам о нем рассказывать.
— Да почему? — он отстранился.
— Просто потому, что вы мне несимпатичны. Не внушаете доверия.
Он побарабанил пальцами по столу и хмыкнул:
— Угу. Все понятно. Вот теперь — все понятно. Как хочешь, Эрик. Только потом не ной, — стул ощутимо загремел, когда он встал с места. Окружающие недовольно зашикали.
— Не мешайте людям работать, — я чувствовал, как головная боль растет во мне, словно раковая опухоль. — И окорок свой заберите, мне взяток не нужно...
Оглушительно хлопнула дверь.
Дома, наблюдая, как Тоня суетится с ужином, я лег и накрыл лоб мокрым полотенцем. Яркий свет лампы бил по глазам, а раскаленная спираль множилась десятками фотографических копий, отпечатанных на черной изнанке зрачков. Стоило сдвинуть взгляд, и появлялась новая копия — этому не было конца.
— Тоня, милая, выключи верхний свет, — я заставил себя не смотреть на лампочку.
— Ты зря поцапался с Ремезом, — сухо заметила она, поворотом выключателя погружая комнату в теплый полумрак, скрашенный зыбким светом торшера. — Он не просто сволочь, а сволочь опасная. Неужели ты не мог сочинить что-нибудь, чтоб он отвязался? Никто ж тебя не просит предавать друга на самом деле.
— Если бы я умел сочинять, я стал бы писателем, а не бухгалтером, — я сдвинул полотенце на глаза.
Тоня вдруг подошла ко мне, шурша платьем, и села рядом, заставив кровать скрипнуть:
— А теперь жди, он тебе по полной программе нагадит, на всю жизнь запомнишь. Может, еще не поздно что-нибудь наврать?..
— Да не боюсь я этого идиота, — передо мной, в темном пространстве, еще кружились постепенно бледнеющие фотоснимки лампочки.
— Зато я боюсь! Думаешь, все так просто? Все такие хорошие, как ты? Да если бы это было так! — в голосе моей жены прорезалась горечь. — Теперь жди. Он, во-первых, об этой твоей... недостаточности всему поселку растрезвонит. И это еще цветочки. Как бы ему не пришло в голову кляузу написать...
— Тоня, — я на ощупь нашел ее напряженную руку, — ты извини, мне сейчас нездоровится. Не хочу об этом человеке говорить.
— А окорок ты куда дел? — неожиданно спросила она.
— Начальнику отдал, детям его.
Повисло долгое молчание. Слышалось лишь дыхание моей жены, да оконное стекло вибрировало от ветра. Потом Тоня сказала:
— Ты как белая мышка в крысятнике. Бегаешь, принюхиваешься, маленький, чистенький, глазки розовые... Тебя пока не жрут, потому что любопытно. Но у тебя все впереди, а ты этого не понимаешь.
