Незаконнорожденный

Она повернулась на корточках, тяжело поднялась на гудящие от усталости ноги и без всякой надежды потянула дверную ручку на себя, еще не зная, что Санта Клаус приготовил-таки ей подарок — лучший из всех подарков на свете...

Дверь оказалась не заперта. Аля нахмурилась, не веря, потянула сильнее, и в лицо ей неожиданно дохнуло теплом — это оттуда-то, из мертвого, покинутого людьми помещения!..

— Ой, мама родная...

Ей вспомнилось в одну секунду сразу все — и при этом ничего, кроме быстро промелькнувших солнечных кадров далеких дней, слившихся в сознании в одну короткую светлую полосу. Сейчас — или свершится чудо, или...

Вдохнув, как перед прыжком в воду, она вошла в большую темную комнату, сделала шаг вперед, отпустила дверь, и та с тихим скрипом закрылась. Никто не показался навстречу и не спросил: "Кого там черт принес?", но ощущение чьего-то живого присутствия было таким сильным, что Аля невольно остановилась, слушая тишину. В комнате было тепло, пахло дымом, табаком, какой-то испортившейся едой и еще чем-то очень знакомым, но неузнаваемым сейчас, в минуту почти мистического испуга.

— Эй! — она пошарила руками в воздухе и медленно пошла, осторожно переступая по полу грубыми ботинками. — Эй, кто тут есть?..

Тишина. Светлый на фоне черноты прямоугольник — окно. Больше ничего не видно.

— Эй! — Аля вспомнила о зажигалке, дрожащей рукой выудила ее из кармана, стащила зубами перчатку и чиркнула кремнем.

Маленький язычок пламени осветил полупустое помещение, столик, печку, кровать у окна. На столике лежали три свечи, еще одна, наполовину сгоревшая, торчала в майонезной банке. А на кровати...

В первое мгновение ей показалось — труп, и она вскрикнула и уронила зажигалку на пол. Человек не двигался и, кажется, не дышал. За миг до того, как пламя погасло, она успела разглядеть его руку, безвольно лежащую поверх одеяла, и темно-синий вязаный рукав свитера, плотным валиком подвернутый на запястье. Рука выглядела гипсовой, не принадлежащей и никогда не принадлежавшей живому существу. Да и откуда здесь живые?..

— Эй!.. — Аля присела и начала шарить по полу, всем телом дрожа от страха. — Ну, скажите, вы меня слышите?.. Э-эй!..

Ей не ответили. Зажигалка словно сквозь землю провалилась, пальцы ездили по гладким доскам, не натыкаясь ровно ни на что. Уже начиная всхлипывать, Аля собрала в кулак всю оставшуюся волю, подползла на четвереньках к невидимому столику, нащупала на нем коробок спичек, зажгла одну и поднесла огонек к фитилю свечи. И лишь после этого, мысленно перекрестившись, посмотрела на кровать.

Ей хватило секунды, чтобы все понять, но закричать было невозможно, совсем невозможно, потому что голос отказал, и она чуть слышно пробормотала, не сводя глаз с человека, неподвижно лежащего в круге робкого света:

— Юрка...

Перед ней был действительно он, хотя узнать в этом худом, давно не бритом, постаревшем мужчине прежнего майора Голубкина могла сейчас, наверное, только одна женщина в мире. И — он был жив, просто спал, повернув голову набок и беззвучно дыша. Ресницы его вздрагивали, глаза под опущенными веками двигались — ему снился сон.

— Юрка... — повторила Аля и осторожно, недоверчиво, почти со страхом потрогала его руку. — Боже мой, да быть же не может... Юра, проснись!.. Проснись!

Он не реагировал. Наверное, снилось ему что-то хорошее, потому что из кошмарных сновидений люди выныривают гораздо легче...

Аля подползла ближе, чувствуя себя и испуганной, и счастливой одновременно, всмотрелась и неожиданно для себя крикнула высоким, сдавленным голосом:

— Юра-а!..

Он открыл сначала один глаз, потом второй, застонал, зашевелился и только тут, наверное, начал понимать, что видит чей-то темный силуэт в необитаемой — по идее — комнате.

— Ой, блин! Ты кто?!..

— Юра, это я... — пробормотала Аля и тихонько села на пол.

— Кто — я?.. Ты кто?.. — он все еще не мог ничего понять и слепо вглядывался, не видя ее лица.

— Да это я — Саша!..

— Как Саша?..

Аля уже заревела — не зря же Татьяна говорила, что кран у нее слабый. Это был громкий, совершенно безобразный рев, уместный скорее в средней группе детского сада, чем на покинутой всеми метеостанции в глухой тайге, но, по крайней мере, майор запаса Голубкин моментально понял, кто перед ним, и с каким-то благоговейным ужасом сказал:

— Это все...

— Почему все? — Аля посмотрела на него сквозь слезы.

— Потому что, как говорил наш командир, это — п...ц.

— Не ругайся, — очень серьезно попросила она.

— Что ты тут делаешь, чудило?! — Юрий Евгеньевич с трудом поднял руку и взял ее за плечо.

— Я за тобой приехала. А вот ты что здесь делаешь?.. — Аля замолчала, не выдержав его прикосновения, и закрыла глаза.

— Как — ты приехала? Откуда ты узнала, что я здесь?..

— Да Юрка мне сказал! Я не верила, но там... такие... подробности...

— Погоди — Юрка? — Голубкин слегка встряхнул ее. — Мальчик Юрка?..

— Да! Мой ребенок, мой сын!.. — Аля дрожала, понимая, что через секунду у нее начнется истерика. — Он наболтал мне Бог знает что, сказал, что разговаривает с тобой... мысленно... Я поверила! Договорилась с дядей, а он... меня... на самолет грузовой, там штуки какие-то большие... и холодно, просто дубняк...

— Юрка, твой сын... Господи, а я думал, что у меня крыша поехала.... Подожди, Сашка, ты назвала сына Юрой? Почему?..

— А как я еще могла назвать своего сына?! Если бы родилась девочка, то была бы Юля — в честь бабушки. А так — только Юра...

Алю прорвало. Она начала рассказывать, сбилась, снова заговорила, захлебываясь от облегчения и слез, но мысли перепутались в голове так прочно, что выходила полная чушь, и это вдруг рассмешило ее сильнее, чем — в свое время — любое упоминание о Кисе. Все было ужас как смешно, но вместо хохота опять получились рыдания, и Юрий Евгеньевич вздохнул:

— Так ничего не получится. Иди ко мне, только куртку сними. Я примерно неделю не мылся — это тебя не смущает?.. Тогда залезай, — он откинул одеяло. — Вдвоем теплее...

Аля стала торопливо расстегивать пуховик и сломала молнию:

— Ну, вот... Юра! А ты что-нибудь ел? — она оживилась. — У меня, правда, только "Сникерс" есть, но все-таки...

Голубкин засмеялся:

— Вот в этом ты вся!.. В тайгу она со "Сникерсом" поперлась, чудо!.. Тут, между прочим, медведи водятся... Господи, Сашка, это серьезно — ты? Идиотизм какой, я вообще не понимаю.... Да сними ты через голову, хватит мучиться! Иди сюда, сто лет тебя не обнимал...

Аля торопливо освободилась от ботинок, стянула куртку, бросила ее на пол и залезла под одеяло, чувствуя, как колотится сердце:

— Юра, а тебе шоколадку-то дать?.. Ты такой худой... Ты ведь ничего не ел! У тебя ничего нет, да?.. Какая я дура, Господи... — она начала согреваться, и сразу же нервное напряжение пошло на убыль. — Юрка, милый, солнышко... Слава Богу, ты живой.... Завтра вертолет прилетит, заберет нас отсюда... милый, котенок, я люблю тебя...

— Да ладно... неужели до сих пор? Так не бывает.

— Бывает, бывает... у тебя кости торчат, настолько ты худой... — Аля бормотала все тише. — Как ты сюда попал? Тут же никого нет.... У тебя сейчас что-нибудь болит? Я промедол привезла, укол тебе сделаю...

— Ты и про это знаешь? — удивился Голубкин. — Ну, вообще... Камни у меня, два раза уже дробили, и опять.... Боюсь, что резать будут, причем так резать, что мало не покажется. Температура что-то не снижается, а у меня даже таблеток нет, все выпил.... Представляешь, поймал попутку из Казанского. Контракт с фирмой у меня закончился, а погода нелетная!.. Вот, поймал попутку, и в километре отсюда мы почему-то заглохли. Этот хрен в мотор полез, говорит, дело плохо... Я и пошел сюда — позвонить хотел, чтобы техничку прислали. А тут ни души, только ключ на гвоздике висит. Пока дверь открыл, пока сообразил, что все телефоны умерли, пока обратно до трассы дошел, этот... этот чудак на букву "м" завелся и уехал, мать его!..

— Да ты что?! — ахнула Аля.

— Я часа четыре другую попутку прождал, да без толку. Сюда вернулся, холод-то собачий.... А тут меня и прихватило. Сегодня седьмой день... я уж думал, что умру здесь, Саш...

— Не надо, не надо так говорить! — она испуганно погладила его по заросшей щеке. — Милый, ты что, завтра улетим, ребята мне обещали! Они очень хорошие, добрые, даже с начальником из-за меня поцапались... Пилот Саша Акимушкин — знаешь его?

Юрий Евгеньевич удивленно вскинулся, но промолчал и заговорил о другом:

— Ребенку твоему сколько лет?

— Двадцать третьего февраля будет шесть.

— Угу... январь, декабрь, ноябрь... значит, с конца мая, да?.. То есть, парень-то у тебя мой?

Аля крепче обняла его под одеялом:

— Не знаю.

— Как не знаешь? А чей, если не мой? Сама посчитай, отними от февраля девять месяцев. Я не думаю, что ты могла с кем-нибудь, кроме меня...

— Не произноси это слово, — быстро пробормотала она и зажмурилась. — Юра, я сейчас тебе кое-что скажу, только не ругайся. Понимаешь, это было... сразу, подряд... в один день... то есть, я... ну, ты же говорил, что не хочешь быть первым, что тогда ничего не будет, вот я и...

— О-о, блин!.. — Голубкин застонал. — Так вот куда тебя тогда носило!..

— Юра, прости!.. Мне было с ним больно и противно. Правда. Не сердись, пойми меня, если можешь... Я очень хотела быть с тобой.

— У тебя, доча, как с мозгами? — с тяжелым вздохом поинтересовался Юрий Евгеньевич. — Совсем ку-ку?.. К доктору не пробовала обращаться, чтоб шарики на место поставил?..

— Юра, не ругайся...

— Тебя, милая, не ругать, тебя выпороть надо. Только сил у меня нет. Да и рука, наверно, не поднимется. Ты — мне — русским языком не могла сказать? Просто подойти и сказать: так и так, товарищ майор, никого у меня до вас не было, первый вы у меня, так что уж будьте со мной осторожны. Что, язык не повернулся?

— А это вообще важно? — Аля грустно улыбнулась. — Это для тебя принципиальный вопрос?

— Да мне-то на это наплевать. А вот ты избавилась бы от лишнего унижения и, извини, вранья. Кого ты обманула? Себя ведь, получается... — Юрий Евгеньевич погладил ее по голове. — А я-то думаю, что такое? Прикидывается взрослой, опытной дамой, а сама ни черта не умеет и вдобавок собственной реакции пугается, как будто ничего подобного раньше не чувствовала.... Как я не сообразил?.. И как теперь мы будем выяснять, чей ребенок? Анализы сдавать — или что там для этого надо?..

— Юр, а зачем? Фамилия у него в любом случае правильная, а мать всегда известна точно. И хватит. У тебя двое детей уже есть...

— Будет трое, — Голубкин сердито фыркнул. — Моей дочери, между прочим, уже двадцать два, второй год замужем, а сыну семнадцать — выросли, я даже не заметил, как.

— А где они? — осторожно спросила Аля.

— Все в Германии, даже зять. Жена докторскую защитила, пригласили ее в Гамбург лекции читать, вот и вытащила с собой семейство.

— У нее это... "ай-кью" высокий, да?

— Чего?.. Не знаю. Пригласили, и все. Она же на древних культурах Европы специализируется, по-немецки болтает лучше, чем мы с тобой по-русски. Вид на жительство скоро получит... Мы условились, что я контракт доработаю и приеду. Загранпаспорт мне уже сделали, жилье продали, машину...

— Юра, ты уезжаешь?! — Аля сразу охрипла. — Насовсем?..

Юрий Евгеньевич шевельнулся и сразу скривился от боли:

— М-м-м... ты говоришь, промедол у тебя есть?..

Аля моментально вскочила, схватила с пола свой рюкзак и вывалила все его содержимое на стол, пытаясь унять дрожь в руках:

— Юра, я уколы делать не умею... может быть больно. Ты потерпишь?.. На, возьми шоколадку. Сейчас, вон оно... Господи, как же в шприц-то набирать?..

— Ампулу сначала сломай. Да не пальцами, через рукав хотя бы.... Теперь иголку туда засунь и тяни поршень на себя. Потом поверни иголкой вверх и лишний воздух выпусти.... Вот, молодец. Что руки-то ходуном ходят? Расстроилась?..

— Угадай с трех раз, — Аля посмотрела шприц на свет. — Ты перевернуться не сможешь?.. Куда же тебя уколоть?

— Можно в любую мышцу. Хоть в плечо, что ли. Господи, болит жутко... Я уж не знаю, камни у меня или что поконкретнее, но так иногда хватает, что — все. Лучше умереть. Давай, коли, не бойся.... Ай! — он сморщился от боли. — Черт, ты в самом деле не умеешь. Но все равно спасибо.

— Не за что... — она бросила шприц и робко поцеловала место укола. — Прости, Юрка, я же не медсестра...

— Сколько у тебя ампул?

— Две. Вторая на всякий случай, если вертолет задержится, — Аля снова залезла под одеяло. — Сейчас тебе полегчает...

Голубкин улыбнулся:

— Да уже ничего... Ты сама-то как? Скучала?.. Дай, я тебя поцелую. Маленький... — он заговорил тихо и ласково, как с ребенком. — Скучала, плакала, да?.. А я думал о тебе, часто... да что толку?.. один раз позвонил, на мужа твоего нарвался, а голос у него веселый такой, счастливый... ну, думаю, не я это создавал, не мне и ломать... Чего вздыхаешь? Что мне с тобой делать?..

— Сейчас ничего, — буркнула Аля, согреваясь в его руках. — Я люблю тебя. Давай просто полежим, на тебя скоро лекарство подействует, и ты заснешь...

— Любишь, да?.. Несчастье мое. А ты повзрослела... Волосы подстригла, как в своем сне, чтобы поскорее все сбылось. Видишь — сбылось. Хорошая моя.... Ну, что, плюнуть мне на Германию, остаться с Сашкой, да? Любить ее, воспитывать, мозги вправлять по мере необходимости?..

Она радостно вскинулась, но сразу поникла:

— Не я все это создавала, не мне и ломать. У тебя семья, а Сашка приехала и уехала...

— Семья...— задумчиво повторил ее бывший начальник. — Как-то не так у меня пошло с семьей, еще с того лета. Вроде все хорошо, благодать, а поцапаюсь с женой, закроюсь в ванной, сижу и тебя вспоминаю. Каждое слово помню. Как ты над Кисой смеялась, как магнитолу мою в ремонт таскала, как я заставил тебя в любви признаться... Ты-то помнишь?.. Дочка подходит, мол, папа, выручи до стипендии, а я хочу вроде ее Сашей назвать — и не получается. Новое имя даже придумал — Шура. В общем, бардак...

Аля молчала.

— Саш, ты спишь, что ли?

— Не-а, я тебя слушаю.

— Если бы я еще знал, что сказать. Думал-то, что больше не увидимся, так и буду вспоминать тебя до старости, а ты взяла и сама меня нашла... Юрке спасибо, хоть я и не понимаю, как он это сделал... Хороший хоть парень? На меня похож?

Аля захихикала:

— Нет, он похож только на меня, в этом-то вся проблема и есть. Совершенно, как две капли воды — я. Ужас. Сама теряюсь. У меня фотографии с собой нет, а то бы показала.... Но парень хороший.

— Отпускает... — Юрий Евгеньевич пошевелился, осторожно повернулся набок. — Ох, если бы ты знала, какое это счастье — избавление от страданий...

— А я теперь знаю...

Ей хотелось вылечить его, вытянуть болезнь, как раньше, забрать ее себе и сжечь в своем молодом сильном теле, будто в печке. Она не знала, как болезнь называется, но чувствовала ее каждым нервом — это темное, инородное нечто, приносящее нестерпимую боль. Нет ничего необратимого, кроме смерти, и любой недуг можно повернуть вспять, если очень сильно этого хотеть. Надо просто поставить себе такую цель.