Он пожевал губы, собираясь с мыслями. Рука то и дело теребит азалон.
— Свадебка у нас была в городке, эх и гуляли же тихолесцы! Ну ребята и напузы́рились! Лоси здоровые, уж жениться пора да девкам ноги раздвигать, а они что молокососы — полезли в дом к Йесдуму. Посмотрим, говорят, чем он там таким важным занят, что на свадьбу и то не пришел. Звали же! А у него ни забора, ни пса сторожевого не было... Даже дверь не закрывал на замок! Посчет того, чего они чудили, уверять не берусь, я там не был. Но старик проснулся. Выходит, а у самого глаза что озера — огромные, холодные и блестят недобро так... Хм... — дед откинул голову, прислоняясь затылком к стене. Глаза закрыты, сам посапывает.
— Апчхи!
Сказать, что Макс чихнул — нельзя. Неправильно. Он взревел. Стой на моем месте воин, воин с плохими нервами, не сносить бы головы моему спутнику. Такой и до инфаркта доведет одним возгласом. Инфаркт бы точ... Я стремительно посмотрел на рассказчика, не на шутку перепугавшись за его жизнь. Однако все обошлось, он вновь бодрствует и, судя по всему, готов продолжать. Библиотекарь легонько толкнул меня плечом — мол, смотри, какой я молодец, выручил всех нас. Аж светится.
— Заваруха что ли какая-то началась... Полезли они, стало быть, на Йесдума, домогать старика, а тот хвать нож! Хрясь по запястью! — старик раскрыл рот и вылупился на небо, не то погружаясь в воспоминания, не то испытывая какой приступ... Я испугался, что бедолага помер, а тот внезапно дернулся, взбрыкнул, будто ударяя кого, и ревет: — Рукой полоснул перед ними, кровища течет, пол заливает! От него дым валит, как когда на каминку в бане воду льешь! Капли как попади на их лица, все зашипело, ожоги, двоих слепцами сделал!
Затем последовал невнятный бред. Несчастный старик капнул глубже, чем могла позволить его адекватность, и мозг дал слабину. Глаза смотрят, но не видят. Мы оставили его, роптавшего о живых мертвецах и приходе Всеединого...
Следующим в списке обвинителей таинственного старика стала хозяйка фермы, очень общи... Очень-очень общительная женщина! Насколько она была необъятной, настолько оказалась любительницей поговорить, причем, редко по теме.
— Мы тут общаемся с народом... Собираем информацию о...
— Да знаю, знаю! О вас все тихолесцы говорят... Сыщики, — насмешливо добавила она. — Заходите, у меня молочко с утра осталось. Свеженькое! Вечером гроза небось будет, вон небо-то какое. Опять все покиснет!
— Нет-нет, спасибо... Мы уже поели в столовой, — поспешно отказался я, старательно избегая смотреть на Макса. Этот, к оракулу не ходи, снова мечет молнии из-за того, что его в который раз пытаются оставить голодным.
Странная привычка у местных дам: они так и норовят пригласить нас к себе.
— А-а-а-а, у этой-то, — озадаченно пробубнила фермерша. — У такой-то чего не поесть, все верно. У ней и еда ненашенская, приправки там, фрукты невиданные, да и цену особо не загибает. Прям сказка! Ага, сказка, на деньги констебля рассказанная.
— Не понял? — осекся Библиотекарь.
Женщина посмотрела на него. Так пришедшая домой мать оглядывает дом, стараниями чада превращенный в захламленные руины.
— Ох, мальчики, ну вы даете! Хилка почему на плаву? Откуда у нее такие подвязки с поставщиками еёшними? А деньги на содержание? А как она вообще открыть умудрилась эту свою забегаловку? Никогда не задавались вопросом?
— Да как-то у нас дела поважнее есть...
— И двух полных дней не прошло, как мы здесь, — пришел на помощь Макс и менее церемонно спросил: — Какие вопросы? Что нам до нее?
Лицо женщины осветила победная улыбка.
— Вот как. Сберегу вам время, сыщики. Усилиями Флайса она сейчас при деньгах. Там, может, тоже с денежками была, прыгай и я к нему в постель...
Честно говоря, мне было ровным счетом плевать. Пускай она спит хоть с мэром, хоть с его женой. Живи я здесь, мне, не исключаю, было бы интересно помусолить эту тему и посмаковать, сидя на лавочке с местными болтунами. А так — извините.
— Это все здорово... Но хотелось бы узнать ваше мнение по поводу данной ситуации... — я не мог нормально задать вопрос. Из-за ее бешеных темпов разговора я пошел на вынужденные словесные вкрапления в промежутках, выискивая спасительные паузы.
— Мое мнение таково: проститутка! — она топнула ногой в массивном сапоге, покрытым грязью и навозом.
— Вообще-то... — я не закончил. Во-первых, меня перебили, во-вторых, после подобного заявления я 'вышел из строя'.
-...Мы не об этом! — куда более решительно продолжил за меня Библиотекарь, заметно повысив голос.
Фермерша замолкла. Рот ее приоткрылся; не совсем понятно: она не привыкла, что ее перебивают, или отвыкла слышать в свой адрес повышенные тона.
— Отлично, — удовлетворенно сказал Макс. — Теперь скажите, пожалуйста, раз уж вы очень словоохотливая дама: кто, по вашему мнению, повинен в ситуации с исчезновением людей?
— А остальные тихолесцы-то чего говорят? — украдкой спросила она.
Как будто не знает! Словно и не было расследований до этого, не было таких же, кто интересовался происходящим, стараясь распутать дело.
— Это имеет значение?
— Никакого. Интересно просто.
— А что, вы не общаетесь с жителями? — спросил Макс.
— Редко. Дел своих много, свинки с последнего помета почти все поумирали. Напасть какая-то. Так что? — она умолкла в ожидании и стала переводить взгляд с меня на Макса и обратно.
— Надеюсь, на ваш ответ это не повлияет. Все шишки сыпятся на братцев-акробатцев.
— Вы имеете в виду, на землепашцев? — не поняла Библиотекаря фермерша.
— Да! — он закатил глаза. — Но все их причастность описывают столь разнообразными способами, что стоит задуматься: неужели они такие мастера-виртуозы и не любят повторяться? Либо у вас где-то поблизости горят конопляные поля...
— Не понимаю тебя, сыщик! — с некоторой опаской в голосе пролепетала женщина, — но я уверена, что это Йесдум, мерзавец и подлец!
— Почему именно он? — спросил я.
— Чародей он, это всем ясно. Людей пожирает.
— Даже та-а-а-а-ак, — скептически протянул Библиотекарь.
— Именно! Обосновался здесь хорошенечко, показал свою волшбу...
— Это не тот ли инцидент с порезанным запястьем? — перебил я. С ней можно вести беседу лишь таким образом.
— Все верно! Но на самом деле... — она тяжело вздохнула. — Людоед он! Человеков пожирает. Вот так, да. Одного съел — сильнее стал. Еще одного — еще сильнее. Замышляет он что-то, так я вам скажу.
— Наверное, мир поработить и... — съехидничал Макс.
— Вот точно! — подхватила женщина, тыкнув указательным пальцем в грудь Библиотекаря. — Вот ни дать ни взять мир поработить. Ох, батюшки мои! Это... Это... После всех пропаж-то... Сколько ж в нем силы?!
* * *
Дом стоит на пригорке. Около него с веселым журчанием течет неширокая речушка. Колесо водяной мельницы вращается неспешно, умеренно; побулькивает вода, наводя умиротворение и сон... Ровный и аккуратный штакетник оплетен живыми растениями, почти полностью скрывающими забор. К дому ведет аккуратный свежеструганный мостик, переброшенный через речушку. Не длинный, в четыре шага, но крепкий. Хоть до воды и всего ничего, но по бокам прибиты резные ограждения из ароматной сосны.
Погода разошлась, солнечные лучи красиво купаются в быстром течении, а колесо мельницы издалека напоминает маленькое солнце.
— Трэго, как их зовут-то, напомни? С вашими именами я помру, блин!
— Селенаб и Фрил.
— И какой из них нормальный?
— Да откуда мне знать. Народ говорит, они оба ненормальные.
— Ты понял, о чем я! — зло сказал Макс.
Я сделал шаг и остановился. Меня затошнило; земля ушла из-под ног. Сосредоточившись, я тем не менее устоял на ногах и, кажется, мой спутник ничего и не заметил.
— Селенаб нормальный. Фрил не говорит. Ну как, говорит конечно, но...
Что за чушь? С зиалисом что-то не то. Мне незнакомо это ощущение. Будто в него запустили стаю бешеных рыб, и они там резвятся, бултыхаются и бередят спокойную гладь. Чудно́.
— Ладно, пойдем. Будем разбираться.
Дверь обита жестью, но на уровне глаз оставлено место под окошечко. Слышны отдаленные голоса двух перекрикивающихся людей.
Дзын-дзын-дзын.
Из-за того, что она неплотно прилегает к двери, стук выдался очень громким. Макс постучал довольно резко, даже ближе к 'требовательно'. Голоса смолкли. Затем прозвучала коротко брошенная фраза. Кто-то зашагал в нашу сторону. Окошечко отодвинулось в сторону, показалась пара темных сосредоточенных глаз. Такой взгляд мог бы принадлежать отцу, внимательно следящему за идущим по канату ребенком-циркачем; напряженный, в ожидании чего-то неприятного и волнительного.
— Кто?
Голос хозяина глаз — грубый и бесцеремонный баритон. Полная противоположность 'отцовскому' взгляду.
— Меня зовут Трэго, а это, — я поспешил подтолкнуть Макса к окошку, чтобы он попал в поле зрения, — Библиотекарь. Мы расследуем дело о пропаже людей.
— Ясно. Прошлые ваши коллеги должны были разъяснить. Мы не виноваты. До свидания!
Окошко с громким хлопком закрылось.
— Не понял... — удивился Библиотекарь и постучал еще сильнее. — Але, пассажир!
Дверь отворили. На нас смотрит аккуратный человек. По-другому и не описать. Аккуратно выбритый, его аккуратно зачесанные назад волосы, аккуратная рубашка, аккуратно заправленная в кожаные штаны, аккуратные ботинки. Другого выбора нет: только назвать его аккуратным и все. И это не скудословие, а просто-напросто клише, которое обращает на себя внимание с первых мгновений. У — несомненно — Селенаба несколько вытянутое лицо с высокими скулами, идеальная осанка, словно к спине привязана незримая доска.
— Ну что еще? — устало спросил он.
— Бел Коу... — начал было я, выбрав примирительно-осторожный тон. Как же голова кружится. И тошнит... Уж не отравился ли я? Тут впору вспомнить жуткие предположения Макса об отравленной пище. Как бы они не стали реальными...
— Давайте ограничимся именами. Не надо белов. Мы люди простые и стараться нам не для кого, — небрежно, как-то устало проговорил он.
— Хорошо. Ответьте, пожалуйста, на пару наших вопросов, — не сдаюсь я.
— Каких? — повышая тон, спросил Селенаб. — Почему мы убиваем жителей, наверное? Почему закапываем трупы, а потом возводим целые сады на их костях? И так далее?
— Ну, что-то типа... — ввинтил Библиотекарь.
И зря.
— Тогда убирайтесь отсюда! Сколько вас таких интересоваться будет?! Жить не дадите спокойно! Видите, за вашими плечами дорога? Вот вам туда.
— Но... — попытался парировать я, однако внимание Селенаба перешло на что-то справа. Мне удалось увидеть только обнаженное плечо, огромное и мускулистое. Лоснящаяся загорелая кожа блестела на солнце.
— Вот, Фрил, смотри, по наши души пришли, тебя, убийцу несчастного, арестовывать. Иди, — он подвинулся, — поздоровайся с почтеннейшими белами.
Сколько желчи, ужас.
— Убью! — сообщил Фрил.
Под целый посох ростом, черные как сажа волосы спадают на плечи сальными и мокрыми от пота прядями, светло-голубые глаза — больше подходящие ребенку — ну никак не сочетаются с небольшой щетиной и не сходящим с лица оскалом. Очень высокий и очень широкий. Если мое телосложение помножить на три, то я едва буду достигать хотя бы половины размеров именитого землепашца.
Позывы тошноты увеличились. Боюсь раскрыть рот. Как бы не случилось чего...
— Рад знакомству, Фрил, — дружелюбно ответил Библиотекарь, но протягивать руку не спешил. Обдуманное решение.
— Гроб. Мертвец, гроб, кровь! — зло выпалил он и, повернувшись к брату, начал жестикулировать, сопровождая все это словами: — Смерть, могила, труп! Умер, гроб, прах, тварь!
— Хорошо-хорошо, — вкрадчиво произнес Селенаб с доброй улыбкой и вновь обратил внимание на нас. Улыбка испарилась еще на стадии поворота головы. — Довольны? Что вам еще?! — горько осведомился он.
Кое-как поборов приступ, я вымолвил:
— Почему все-таки большинство считает, что в исчезновении виновны именно вы?
— Мне безразлично, что считают эти идиоты! Хотите присоединиться к ним — дерзайте.
— А чего вы так нервничаете? — сощурившись, поинтересовался Макс.
— Нервничаю? — подивился Селенаб. — Вы очень плохо знаете людей. Всего хорошего!
Дверь захлопнулась.
— Это ты еще не знаешь людей! Меня ты точно узнаешь! — рассвирепел Библиотекарь, но слова его столкнулись лишь с жестью на двери. — Вот гад.
— Ладно, не кипятись, а то вам еще подраться не хватает.
Трудно скрыть разочарование в голосе. Совсем не то, чего я ждал. После говорливых тихолесцев мрачные братья кажутся дикарями, неизвестно что забывшими в людном месте.
Не сговариваясь мы зашагали обратно. Обувь гулко пробухала по деревянному настилу моста. Рядом с мостом растет раскидистое дерево, под сенью которого мы и решили остановиться. Прислонившись спиной к могучему стволу, я скрестил руки на груди; Макс уселся на землю и сорвал травинку. Не успел я устроиться поудобнее, а иномирец уже флегматично жует ее.
Мы переваривали ситуацию в молчании, уставившись каждый в свою точку. Мысли текли хаотично, беспокойно, словно аккомпанируя шелесту листвы. И подобно колышущимся листьям, не несущим ничего, кроме звука, внутри головы находились лишь отзвуки проползающих мыслей. Ни одна из них задерживаться не планировала.
Хвала Богам, хворь, одолевшая меня близ дома, сошла на нет. Но осталось неприятное чувство. Не хочу, чтобы оно когда-нибудь повторилось — такие впечатления я и врагу не пожелаю. Самое поганое, что я не представляю не то что повод возникновения приступа, но и факторов, способствовавших его появлению... Если повторится — навещу врачей. Может быть я просто устал и паникую почем зря...
Братья. Странные они. Первый хоть языком владеет и не грозится похоронить тебя с первых же фраз! Как тут не подумать на такого? Реакция жителей ясна.
— Не понравились они мне, — нарушил тишину Библиотекарь. — Темнят они, точно тебе говорю. Господи, опять репу чешет. Ты блохастый что ли?!
Я не ответил. Проходящий мимо мог бы подумать, что я над чем-то задумался. И он бы ошибся — я не думал ни над чем. Совсем. Не могу сказать, гостеприимство ли братьев выбило меня из колеи или пасмурная погода, застлавшая всю радость мира, пошатнула мой пыл, однако заниматься этим расследованием мне расхотелось сиюсекундно.
'Тупик. Завал. Ты ничего не добьешься. Вы ничего не сможете сделать. Это братья, а вы не в силах доказать очевидное. Позорище', — говорил мне Трэго. Мысли въедались в мозг, в саму голову, будто голодный в протянутое яблоко. Они царапали самоё нутро, вынуждая бросить все и уехать.
'Ну и что? Что вы намерены делать дальше? Идти к мэру и говорить, какие вы ничтожные? Обвинить братьев, но не доказать их вину? Для этого есть жители!'
'Заткнись! — возразил ему Трэго. — Куда ты лезешь? Это только первый день. И только первый шаг! Дай мне пару дней и ты поймешь, что все твои потуги — чепуха. Оставь свои попытки!'
Оппонировать со своими 'я' — задача нелегкая и трудоемкая. Иной раз она может захватить, как, например, сейчас, когда я оттолкнулся от дерева и прошагал вперед, обуреваемый яростью. Библиотекарь поднял глаза, но не встал.
