— Я не проиграла, пока ты не нанёс мне третий удар, — не стоит растрачиваться на эмоции, когда следует сосредоточиться на последнем усилии.
— По-прежнему грозная и непримиримая, — с должным уважением принял её ответ Гильгамеш. — Но мне это нравится. Именно такой и должна быть моя избранница, — и он одним слитным движением перетёк в атакующую стойку. Рубиновая ткань футболки отразилась в металле, от чего показалось, будто оружие охватило алое пламя.
Заняла и Артурия защитную, уже проверенную стойку. В свете жёлтых ламп её сабля вспыхнула золотым огнём. Усилием воли она заставила себя расслабить руки, чтобы от напряжения не задеревенели мышцы. Медленно вздохнув, очистила разум от бесполезных мыслей. 'Спокойно, ты уже выполняла этот фокус, — сказала она сама себе. — Выполнишь и сейчас'. Не то что бы её тайный приём, который Артурия собиралась преподнести Гильгамешу, был запрещён правилами фехтования. Скорее, такая ситуация просто не предусматривалась. Это было за гранью способностей среднестатистического фехтовальщика, и не было смысла говорить соревнующимся, что подобные действия запрещены. Но ведь и поединок Артурии с Гильгамешем не был обычным. На кон было поставлено слишком многое — и Артурия не имела права проиграть. Ради своих идеалов, ради страны, ради будущего людей, окружающих её каждый день. И поэтому, наступив своей гордости на горло, она решила пойти на эту уловку*. А сколько раз таким же путём её обхитрял по жизни Гильгамеш, а? Нет, опускаться до скользких методов противника — низость. Артурия помнит и всегда будет помнить об этом. Но сегодня, ради цели, которая ждёт её впереди, ей нельзя проигрывать. И поэтому. Только один раз. Она пойдёт на это.
Гильгамеш сорвался с места настолько быстро, что Артурия не успела отследить начало движения. Без сомнения, то был самый молниеносный бросок золотого саблиста, на который он был только способен. Гильгамеш стремился повергнуть Артурию одной сокрушительной атакой. В этом было его преимущество. И его ошибка. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что у девушки не выдержали нервы и она дала 'ложный старт'. Однако действиями Артурии руководил лишь холодный расчёт. Великолепная интуиция, подсказавшая фехтовальщице, когда начать двигаться, чтобы успеть уклониться от рокового укола и одновременно не дать противнику возможности скоординировать атаку, спасла Артурию. На мгновение прежде Гильгамеша метнувшись в сторону, она услышала свист и сверкнувшее в миллиметре от её локтя лезвие. Теперь оно было неопасно. Гильгамеш ещё продолжал по инерции движение, когда Артурия, развернув корпус, легко подбросила свою саблю в воздух. Раскинула, словно в танце, руки. И через секунду левая ладонь твёрдо и уверенно сжала рукоять оружия. Да, в поединке всегда необходимо учитывать, какой рукой сражается твой противник. Потому что то, что надёжно защищено от правши, для левши представляет уже уязвимое место. Далее для Артурии всё развивалось, как в замедленной съёмке. Она видела расширившиеся от удивления глаза Гильгамеша и его характерное движение плечом в стремлении защититься. Но было слишком поздно: она уже вскинула саблю, и её тупой конец упёрся Гильгамешу в ключицу.
— Убит, — ровным голосом сказала Артурия. Разгорячённая кровь стучала в висках. Ей вдруг вспомнился Энкиду, говорящий точно такую же фразу во время их первого спарринга в клубе фехтования.
Некоторое время Гильгамеш молчал, и ничего нельзя было понять по едва уловимой смене выражений его лица, от изумлённого до торжественно-серьёзного.
— Да-а, не ожидал, что у тебя такой козырь в рукаве, — протянул он наконец, со странным блеском в глазах рассматривая Артурию, будто бы видел её впервые.
— Ну, ты же не оговаривал точно правила, — копируя его тон, пожала плечами Артурия. — Уж прости, схитрила чутка, — но, несмотря на шутку, голос её был пропитан холодом и мертвенным бесстрастием. Зелёные глаза, ясные и глубокие, точно горные озёра, были закованы теперь льдом, не пропускающим никого и ничего к ней в душу.
Под гробовое молчание Артурия вернулась к стенду в глубине комнаты и аккуратно вернула на место саблю. Затем развернулась и своим обычным, уверенным шагом направилась к двери.
— Прощай, — бросила она, проходя мимо Гильгамеша, который по-прежнему держал в руках саблю. Как будто ещё продолжал поединок.
— Ты точно уверена, что не будешь об этом жалеть?
— Абсолютно.
— Знаешь, Артурия — ты восхитительная женщина.
Даже не обернувшись, она продолжила свой путь по коридорам особняка. На выход. На яркий свет летнего дня. На свободу.
Уже у ворот, за которыми виднелась улица и частные коттеджи, ей встретился Энкиду с небольшой спортивной сумкой через плечо и почему-то пешком. Он заметил её, энергично замахал рукой, и Артурии пришлось опустить стекло заднего сидения.
— Привет! А я к Гильгамешу... трудоустраиваться... — растерянно закончил он. Жёсткое лицо Артурии неприятно поразило его.
— Ты как раз вовремя. Уверена, он будет очень рад тебя сейчас видеть, — пренебрежительный жест руки указал в сторону затерянного в деревьях особняка.
— Что-то произошло?
— Ничего особенного кроме того, что я рассталась с Гильгамешем, — Артурия сделала ударение на слово 'я'.
— Но как же...
— Энкиду, ты хороший человек и мне было приятно общаться с тобой, — устало прервала его Артурия. — Но я больше не хочу возвращаться в этот дом. Никогда.
— А, вот как... Что ж, тогда до свидания, — что-то по её тону разом уяснив для себя, Энкиду весь как-то посерьёзнел, и в его травянистые глаза закралась грусть.
Стекло поднялось, автомобиль Артурии выехал за ворота, а Энкиду направился в глубину парка, к особняку, у которого его уже встречал Раджа.
Вернуться в оглавление
Глава 6 — Крах и падение Короля-рыцаря
С этими мыслями она смотрела на идеалы, которых было не достичь; она смотрела на людей, которые не были спасены.
И поняла, что всё рухнуло из-за того, что она была королём.
[ранобэ Fate/Zero, автор Ген Уробучи, перевод с английского выполнял It.Day]
Собственно, своего рода глава-эксперимент. Следующая будет уже в "нормальном" для меня стиле.
На всякий случай поясняю, что место, где были как будто пропущены части слов — попытка изображения размытых слезами чернил (на бумаге).
Вторник, 30 августа, ххх1 год
Формат А4, белая бумага в синюю клетку, девяносто шесть листов. С этого момента и в течение некоторого времени я буду вести эту тетрадь, записывая свои мысли, наблюдения и чувства. До какого дня я буду делать записи? Не знаю. Должно быть, до тех пор, пока не получу ответ на не дающие мне покоя вопросы, так как этот дневник я начинаю с одной-единственной целью — провести самоанализ самой себя. Я слышала, что нет лучшего способа разрешить внутренний дискомфорт, чем запечатлевать на бумаге основные события своей жизни и своё отношение к ним, а потом, через некоторое время, перечитывать написанное. Порой помогает даже сам процесс изложения проблемы, ведь, как известно, мысль рождается только тогда, когда её облекают в слова; и только извлекая движения нашей души из зыбкой и полубессознательной сферы чувствований и закрепляя их в чётких формулировках, мы начинаем прозревать и яснее осознавать то, что с нами происходит. Что ж, посмотрим, так ли действен этот способ; в любом случае, иного выбора у меня нет, так как я не вижу, что ещё способно разрешить мои сомнения. Как ни горько мне это признавать, впервые я испытываю тревогу и растерянность, обращаясь к своим идеалам, которым до этого так непоколебимо следовала... Но я забегаю вперёд. Времени в виду учёбы и прочих обязанностей у меня мало, и я буду делать записи раз в месяц, суммируя и выделяя самое главное из того, что произойдёт за эти минувшие четыре недели.
Итак, в первую очередь, начиная собственный самоанализ, необходимо выделить причины, которые побудили меня его начать. Причина эта, по существу своему, одна. В начале августа этого года, когда я в последний раз приехала к Гильгамешу и рассталась с ним, он мне сказал примерно такие слова:
'Ты будешь вновь и вновь повторять одни и те же ошибки, так как ты не можешь изменить свой характер'.
Даже сейчас, выводя буквы, я чувствую, как меня охватывает суеверный страх, будто от повторения эти строки обретут надо мной силу. Собственно, с тех пор эта брошенная Гильгамешем фраза и не даёт мне покоя — а что, если он в какой-то мере прав? Та невероятная точность, с которой он рисовал психологические портреты не только отдельно взятого человека, но даже и группы людей, не позволяет мне небрежно отмахнуться от его предупреждения. Я могла бы возразить, что каждая неудача — ещё одна монета в копилку нашего жизненного опыта, которая в будущем убережёт нас от чрезмерных разорений. Но где следует положить предел допускаемым промахам? Моя катастрофа с лицеистами в последний год обучения — ошибка слишком дорогая, чтобы я могла её совершать вновь и вновь. Уж мне казалось, что больше я её никогда не повторю. И, тем не менее, этим летом я снова умудрилась обидеть Эльвиру. Этот факт, на который я не в праве закрывать глаза, словно подтверждает мнение Гильгамеша, и от этого меня охватывает ещё больший страх. Он гложет меня день и ночь, обессиливая разум, изнуряя душу, отяжеляя сны. Недавно мне приснилось, как я пытаюсь догнать Эльвиру, чтобы с ней объясниться, а она не хочет меня слушать и уходит всё дальше и дальше, и в итоге я остаюсь бродить по тёмным коридорам Лицея. А потом передо мной появляется Гильгамеш и говорит, что этим всё и должно было кончиться. Ужасный сон. Но он указывает только на то, что мне необходимо дать ответ одолевающим меня тревогам. Я не могу отворачиваться от истины. Бегство от правды — первый признак бесполезного руководителя.
На этом фоне я снова часто размышляю о пророчестве, сделанном Гильгамешем во время грозовой бури. Казалось, не так давно я нашла на него ответ, который принёс в мою душу покой, но теперь оно снова беспокоит меня по уже вышеобозначенным причинам. Беспокоит, но вместе с тем мне трудно поверить в его правдивость. Я допускаю разбор психологии одного человека или группы людей на основе конкретной ситуации. Но разве возможно предсказать моё будущее, которое является неизвестной и, более того, переменной величиной, и реакцию целой страны? Это невозможно. Нереально. Ведь так?
Две мысли, высказанные мной и Гильгамешем, представляют собой палку о двух концах. Действительно, человек должен стремиться к самосовершенствованию, учиться на собственных ошибках и работать над собой. Но в то же время абсолютно ясно, что меланхолик не может превратиться в легкомысленного весельчака, и глупо требовать педантичности от человека, у которого в квартире вечный 'творческий беспорядок'. Где та грань между естественностью и тем, что можно в себе изменить? На каком этапе становится безрезультатен труд, и остаётся одно лишь смирение с самим собой? Это третий вопрос, приумножающий мои ставшие теперь беспрестанными размышления.
Впрочем, нет, не так. Не таким образом я должна постановлять цель своего дневника. Изложение мыслей в горестном, унылом ключе уже равнозначно поражению. Успех улыбается только тем, кто верит в себя. Я не должна придавать слишком много значения неудаче с Эльвирой — я всё ещё по-прежнему учусь; ведь порой одну и ту же ошибку необходимо повторить несколько раз, прежде чем ты научишься её избегать. Тем более, Эльвира — это лишь один человек. Даже у самых обходительных людей не получается установить хорошие отношения абсолютно со всеми. Гильгамеш умён, но он тоже может ошибаться. В конце концов, разве не он проиграл мне, недооценив моих умений? Ничего ещё не решено. Я только начинаю свой путь.
Итак, моя цель — с помощью этих записей научиться избегать прошлых ошибок и найти верный путь, который поможет мне реализовать моё желание.
На этом, пожалуй, вступительная часть будет закончена. Что касается самих наблюдений, то эти четыре недели я чувствовала себя очень подавленной — главным образом из-за того, как произошёл мой разрыв с Гильгамешем. Никогда бы не подумала, что я была для него чем-то вроде личной принадлежности. Как вообще так можно относиться к человеку? Ненавижу. Сейчас, правда, боль уже притупляется. В августе же, каждый раз, как я вспоминала наш последний разговор, меня охватывала ярость. Любое напоминание о нём жгло мою душу сильнее раскалённого железа. Я чувствовала себя раненым зверем, который от причинённой ему боли готов в беспамятстве крушить всё вокруг. Ненавижу. Ненавижу Гильгамеша за мою растоптанную любовь, за уничтожение самого прекрасного, что я когда-либо испытывала! Несмотря на то, что я когда-то положила, что это я буду управлять своими эмоциями, а не они мной, я позволила себе влюбиться. Я поверила, что встретила наконец-то равного себе, человека, который сможет принять меня полностью такой, какая я есть. Я открылась ему. И вот чем мне за эту жертву отплатили — тот, ради кого я поступилась своими устоями, предал мои чувства и доверие.
Быть может, это была закономерная кара за нарушенный обет самой себе?
Бедивер, правда, выглядел очень грустным, узнав о том, что рассталась с Гильгамешем. В тот день я просто поставила его перед фактом и без лишних объяснений ушла в свою комнату — мне надо было побыть одной; гнев, разочарование, горечь одолевали меня. Да и что я могла ему сказать? Теперь, оглядываясь назад, я никак не могу понять, за что я любила Гильгамеша. Все воспоминания кажутся тусклыми и незначительными, как осколки разбитого в грязной луже стекла. Всё расставил по местам наш разговор и его слова, наглую интонацию которых я до сих пор могу с чёткостью восстановить в своей памяти — 'Это одно и то же'. Так о чём ещё вспоминать? Достаточно и этого.
P.S. На каникулах участвовала в волейбольном соревновании нашего университета (наша команда победила), а также по просьбе заведующего кафедрой физкультуры бежала от имени нашего университета в городском марафоне — пришла первой. Гильгамеша не встретила (он тоже, вроде, собирался участвовать), чему была очень рада. Похоже, он всё-таки держит своё обещание.
Суббота, 24 сентября, ххх1 год
Я стараюсь не жить эмоциями. Теперь, спустя ещё месяц, я понимаю, что в августе мои глаза застилала ярость, а боль заставляла моё сердце каменеть. Как странно устроены люди: даже если тебя предаёт человек, с которым ты и сам-то был готов прекратить отношения, всё равно почему-то становится больно. Но со временем эмоции затухают и уходят на задний план, а воспоминания превращаются в сухие факты, из которых мы делаем выводы. Сейчас я уже спокойнее оглядываюсь на прошлое и вижу, что были у меня с Гильгамешем и приятные моменты, хоть больше и не хочу иметь с ним ничего общего. Решение встречаться с Гильгамешем было моей ошибкой — да, неприятной и болезненной, но жизнь невозможна без ошибок. Поэтому, простив себе все огрехи, похоронив прошлое в своей памяти, надо лишь извлечь из него урок — и двигаться дальше с холодным, логичным разумом, незамутнённым субъективизмом и предвзятостью. А урок из этого можно извлечь такой — мне не следовало заводить отношений. Не следовало поддаваться сиюминутным импульсам. Я оступилась, сойдя на выпускном вечере с давно выверенной мной тропы.
