И, конечно, это было правдой. В конце концов, он прыгнул в инопланетный портал, перемещающийся во времени и разрушающий вселенные, с гранатой, прижатой к груди; это был необычный способ регистрации. В любом случае, он думал, что знает, что с ним произошло.
— Не думаю, что я — это я, — сказал он вслух. — Думаю, что я какая-то реконструкция в гигантском компьютере, расположенном далеко внизу. Скажите мне, что я ошибаюсь. — Он пробежал глазами по записке.
ЧТО-ТО ПОДОБНОЕ. ЕСЛИ ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ЗНАТЬ. ВСЕ ВЫЯСНИТСЯ. А ПОКА РАССЛАБЬСЯ, ВЫПЕЙ ЧЕГО-НИБУДЬ, ПРИМИ ДУШ.
— Принять душ?
В записке было продолжение.
МЕЙЛЕНФАНТ, ЕСЛИ КТО И МОЖЕТ ТЕБЕ ЭТО СКАЗАТЬ, ТАК ЭТО Я. ОТ ТЕБЯ ВОНЯЕТ, ПРИЯТЕЛЬ.
Мейленфант прошествовал обратно в спальню, оставляя за собой еще больше пыльных отпечатков ботинок, и сел на кровать, которая заскрипела под его весом и весом скафандра. Он сказал: — Включить. — Телевизор не ответил.
Он посмотрел на свою руку в перчатке, на ее шероховатую поверхность. Его рука была ненастоящей. Ничего этого не было. Он был совершенно бессилен. Его можно было отключить, изменить, исказить, перепрограммировать, как угодно, черт возьми, кому угодно, кем бы они ни были.
Он попытался лечь обратно на кровать, но мешал рюкзак от скафандра.
— Господи Иисусе, — сказал он себе. — Что за бардак.
Он не хотел этого. Не хотел ничего такого. Он должен был быть мертв или горевать по Эмме, в таком порядке. Он увидел достаточно. Оглядел комнату, надеясь найти еще одно замечание, пару строк от себя, обращенных к самому себе, о том, что ему делать, что чувствовать. Но ничего не было.
Что бы он сказал себе, если бы у него была такая возможность?
Возьми себя в руки. Не беспокойся о том, чего ты не можешь изменить. А пока прими душ.
Вздохнув, он начал снимать скафандр: сначала ботинки и перчатки, затем расстегнул молнии. Он бросил скафандр на середину пола. Пыль Круутни и хлопья обугленной ткани — опаленной, прости господи, множественными Большими Взрывами — падали на ярко-фиолетовый ковер.
Когда он добрался до своего комбинезона, жизнь стала еще неприятнее. В нос ударил запах его собственного обнаженного тела. В конце концов, он не снимал комбинезон уже несколько дней. В некоторых местах ткань прилипла к коже, и, когда он попытался ее отлепить, оказалось, что сдирает кожу с волдырей и полузаживших натертостей. В паре мест он обнаружил отеки и лопнувшие кровеносные сосуды.
Он собрал обрывки грязного комбинезона, сложил их и засунул в шкаф. Попытался оттереть покрывало, но только еще сильнее втер пыль Круутни в ткань.
Сдался и пошел в душ.
Душ оказался с мощной струей. Когда вода попала на поврежденную кожу, стало больно, но он терпел, осторожно промывая раны. Он просто включил душ на некоторое время, и с его волос и кожи в слив потекла темная пыль. Не выключал воду, пока она не стала чистой, не считая следов алой крови с его поврежденной кожи. Несмотря на это, у него под ногтями все еще оставалась грязь, въевшаяся глубоко в кончики пальцев; он подозревал, что пройдет еще много времени, прежде чем избавится от нее, если это вообще случится.
Затем он воспользовался шампунем и мылом, которые подавались в бутылочках, обертках и коробочках в маленькой плетеной корзинке. Не было ни логотипа производителя, ни названия отеля.
Здесь не было ни шкафчика в ванной, ни места, где он мог бы пополнить запасы лекарств от рака. Что ж, возможно, ему не придется оставаться здесь достаточно долго, чтобы это имело значение.
На самом деле, в душе было приятно. Он испытывал удовольствие.
Эмма.
Он пытался разобраться в своих чувствах, пытался найти сожаление, чувство утраты. И потерпел неудачу. И вот теперь он моет свои чертовы волосы.
Если они и воссоздали тебя, Мейленфант, то им не потребовалось времени, чтобы вложить в тебя душу.
Когда он вышел из душа, завернувшись в плотный белый халат (без монограммы или этикетки), пыльный беспорядок, который он оставил на ковре, исчез. Более того, на столе лежали рубашка, брюки, носки и кожаные туфли-слипоны, красивые и свежие. Аккуратный штрих, подумал он; такую нереальность он мог вынести.
Он обошел комнату. Мини-бар оказался спрятанным под столом рядом с кронштейном для телевизора. На столе лежали блокнот и карандаши. На блокноте не было заголовка. Мини-бар был не заперт, что, безусловно, придавало ему какой-то нереальный вид, а бутылки, банки и пакеты, хотя и выглядели вполне аутентично, тоже не были снабжены этикетками.
Он достал что-то похожее на миниатюрную бутылку виски, открыл крышку и плеснул себе в рот прямо из бутылки. Жар подступил к горлу. Может, он и был всего лишь компьютерной симуляцией, пьющей из другой такой же симуляции, но ощущения были вполне реальными, и тепло, разливавшееся в груди и голове, было приятным.
Он потянулся за еще одной бутылочкой, но передумал. Может, сейчас не время напиваться.
Если это вообще возможно. Если они, те, кто его воссоздал, разрешат ему это. Интересно, позволят ли они ему причинить себе вред? Что, если он разобьет одну из бутылок и начнет пилить себе запястье? Или...
В дверь постучали. Он вздрогнул и отпустил дверцу мини-бара. Встал, поправил халат (зачем, Мейленфант? — они, как и твоя мать, наверняка все это уже видели) и прошлепал по ковру. Ковер кололся под его чистыми ногами. Он взялся за дверную ручку. На этот раз дверь, конечно, открылась легко.
За дверью был коридор, но он почему-то расплывался, как будто он не мог разглядеть его как следует. — Некачественная симуляция, — пробормотал он.
— Что-то вроде того. — Сиэтлский акцент.
— Ой. — Он посмотрел вниз.
Это был Майкл.
Мальчик просто стоял, опустив руки. На нем был золотисто-оранжевый комбинезон с синим кругом на груди, как в этих чертовых школах.
— Ты Майкл, — сказал он.
— Да. — Мальчик выглядел свежевымытым, здоровым, его глаза сияли, даже казались счастливыми. Как ни странно, голос, исходивший из его рта, был голосом старой компьютерной модели, гнусавой медсестры из Сиэтла, слегка искаженным, как у диктора аэропорта.
— Я имею в виду, — сказал Мейленфант, — что ты — подобие Майкла. Программа, запущенная в каком-то ужасном компьютере, похожем на компьютер Бога конца времен.
Мальчик выглядел озадаченным.
Мейленфант выглянул в коридор. Он не мог видеть дальше, чем на метр в обе стороны, хотя и не мог понять почему. На полу лежал все тот же фиолетовый ковер. Других дверей не было. — Что, если я побегу по этому коридору?
— Я не знаю.
— Придется ли им создавать еще что-нибудь виртуальное? Комната исчезнет?
— Попробуйте, если хотите.
Мейленфант подумал об этом и вздохнул. — А, к черту все это. Тебе лучше войти.
Майкл оглядел комнату, как любой любопытный ребенок, запрыгнул на кровать и стал подпрыгивать на ней. Мейленфант закрыл дверь. Затем он сразу же попробовал открыть ее еще раз. Естественно, она снова вплавилась в стену и не открывалась.
— Телевизор не работает, — сказал Мейленфант.
Майкл пожал плечами. Он поигрывал пустой бутылкой из-под виски.
Мейленфант спросил: — Хочешь что-нибудь из мини-бара?
Майкл долго думал, как будто это был самый важный выбор, который он когда-либо делал. Арахис, — произнес он своим жутковатым голосом человека средних лет.
— Простой или жареный?
— А что у вас есть?
— Господи Иисусе. — Мейленфант встал на четвереньки и порылся в баре. Он вытащил пару упаковок из фольги. Бросил одну мальчику. У Майкла оказались обычные орешки, а у Мейленфанта — жареные. Майкл указал на жареные, и они поменялись упаковками.
Мейленфант бросил орешек в рот. — Слишком много соли, — сказал он.
Майкл пожал плечами. — С моими все в порядке.
— Знаешь, это своего рода клише, — сказал Мейленфант. — Гостиничный номер в виртуальной реальности.
— Вам пришлось снять скафандр.
— Это правда. Итак, — сказал Мейленфант, — вот мы и на месте. Где, черт возьми?... Нет, забудь об этом. Мы — программы, работающие на огромном компьютере в конце времен. Верно?
— Нет. Да. Это, эм, субстрат.
— Субстрат? — Мейленфант щелкнул пальцами. — Я так и знал. Процессоры без потерь, которые мы видели в дальнем нижнем течении. Компьютер-мечта.
Майкл нахмурился. — Но вы же Мейленфант.
— Тот же человек, что и раньше?
— Конечно. Какой еще другой?
— Но этого не может быть. Тот Мейленфант разнес себя в клочья. Я могу поверить, что портал сохранил информацию обо мне, отправил ее в далекое будущее, и вот я воссоздан в этом... — он махнул рукой, — ... в этом мотеле Бейтса [вымышленный мотель из одноименного телесериала] в виртуальной реальности. Но я — это не я.
Майкл выглядел озадаченным. — Вы — это вы. Я — это я. Информация — это самое важное. Был такой немец по фамилии Лейбниц.
— Философ? Никогда о нем не слышал.
— Сущности, которые невозможно различить никакими средствами, даже в принципе, в любой момент прошлого, настоящего и будущего, следует считать идентичными. Это называется принципом неразличимости тождественных. Это действительно вы, Мейленфант, как вы и ощущаете себя.
Мейленфант уставился на него. Все это было сказано этим нелепым скрипучим голосом женщины средних лет. Иллюзия детства внезапно стала казаться такой зыбкой, — подумал Мейленфант и с некоторым страхом задался вопросом, какие темные умы стоят за этим мальчиком, питают его и, возможно, управляют им...
— Можно, я доем ваш арахис?
— Ешь. Так как же ты сюда попал?
Майкл ответил лишь: — По-другому.
Мейленфант встал и прошелся по комнате. На стене висели шторы. Когда он их отдернул, за ними не оказалось окон.
— Кто это сделал, Майкл? Кто вернул меня обратно?
— Те, кто живет ниже по течению. Мечтатели. — Мальчик снова нахмурился. — Люди в субстрате с обработкой без потерь...
— Что мне теперь делать?
— Что хотите. Вы должны просто, э-э, существовать. Информация, которая определяет вас, была сохранена порталом и, следовательно, является частью субстрата.
Мейленфант нахмурился. — Хочешь сказать, что у меня нет какой-то миссии? Что упадочным существам из далекого будущего не нужны мои примитивные инстинкты, чтобы спастись?
— Я не понимаю...
— Неважно. — Мейленфант посмотрел на свою руку, согнул ее и повернул ладонью вверх: обезьянья лапа, перенесенная в конец времен, идеальная копия... Нет, если Майкл прав, то это действительно его рука, как будто его телепортировали сюда. — Я могу здесь жить? Вот так? Как долго? Ни один человек моей эпохи не жил дольше ста с лишним лет. Итак, когда я доживу до двухсот, трехсот...
— Ваш мозг может хранить около квадриллиона битов. Это соответствует тысяче лет жизни. После этого...
— Я перестаю быть собой.
— Вы могли бы стать лучше. Это было бы преемственностью. Ростом.
— Но я перестал бы быть собой.
— Вы недостаточно взрослый, чтобы думать о том, на что вы были бы способны.
Мейленфант замялся. — Так вот что случилось с тобой?
— Я прожил долгую жизнь.
— Больше тысячи лет?
Майкл улыбнулся.
— Значит, ты больше не Майкл. — Конечно, нет. Да и как он мог им остаться? — Ты об этом не жалеешь?
Майкл пожал плечами. — Мой народ в Замбии верил, что мы, живущие на Земле, — мертвые. Оставшиеся после истинно живых, которые прошли через свои могилы.
— И ты тоже в это веришь?
— Мальчик, которым я был когда-то, был ущербным. Сильно искалеченным. Он был оболочкой, от которой я с радостью избавился. — Он внимательно посмотрел на Мейленфанта, и тому показалось, что в его взгляде сквозит упрек за давно совершенные преступления, погребенные в сиянии Большого Взрыва. Майкл довольно мягко сказал: — Тысяча лет — это не так уж плохо, Мейленфант.
— Это больше, чем я заслуживаю. — Он сердито посмотрел на мальчика. — Если ты можешь сделать все это, верни Эмму.
— Не могу. То есть они не могут. У них нет нужной информации.
— Эмма прошла через порталы. Должны же быть какие-то записи.
— Но она была бы всего лишь, э-э, симуляцией. Принцип идентичности работает только при наличии полной информации. А из-за взрыва, когда вы проходили через портал...
Мейленфант обхватил голову руками. — Теперь, — сказал он, — теперь до меня дошло. Если бы я знал, то мог бы ее спасти... Эмма, прости меня. Каким-то образом я умудрился убить тебя дважды...
— Вы говорите так, будто считаете, что это ваша вина.
— Люди вокруг меня часто умирают, Майкл. Корнелиус. Эмма. Ты, если только не считать это жизнью.
Парень кивнул. — Понятно.
— Ты еще ребенок, — огрызнулся Мейленфант. — Мне плевать, насколько ты улучшен. Ты не поймешь. Если бы я не испортил ей жизнь, если бы оставил ее на Земле...
— Вы бы этого хотели?
— Да. Нет. Мы бы не занимались любовью, летая между планетами. Она бы не последовала за мной через вселенные. Она бы не узнала правду о раке, о нас. Я бы потерял... ну, все. Моя жизнь осталась бы бессмысленной, как у твоих проклятых "нисходящих". Но она бы не умерла. Все, что мне нужно было сделать, — это оттолкнуть ее в той заварушке в Мохаве...
— Тогда так и сделайте, — пробормотал Майкл.
— Что?
Майкл взял его за руку. — Мейленфант, у Вселенной много ценностей. Не существует единственно верного пути. Вы понимаете? Будущее не может быть определено. Как и прошлое. Поэтому мы свободны в выборе.
Мейленфант говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Ты хочешь сказать, что я мог бы изменить прошлое. Я мог бы спасти Эмму. — Эта мысль словно наэлектризовала его. — Но я не нижепотоковый.
— Теперь вы такой и есть, — сказал Майкл.
— Я оттолкнул ее раньше, когда узнал о раке, и это ни черта не помогло. И если я потеряю ее, то потеряю все. Я был готов умереть.
— Но вы бы спасли ее, Мейленфант. Может быть, дали бы ей годы жизни. Сделали бы нижепотоковой.
Майкл наблюдал за ним широко раскрытыми глазами, жуя орешки. — Есть что-то еще, — сказал Майкл. — Эсхатос.
— Что?
— Конец всему.
— Катастрофа Картера. Боже мой...
— Мы могли бы вернуться. Стать частью этого. Если хотите.
— Я ничего не понимаю, Майкл.
— Вы поймете.
Какого черта ты творишь, Мейленфант? Если ты откажешься, то лишишься бессмертия. Тысяча лет жизни, настоящей человеческой жизни, а потом... что? Трансцендентность?
Но если я потеряю себя, то потеряю и Эмму. А это, несомненно, будет последним проявлением неуважения.
Ты всегда был решительным, Мейленфант. Если и пришло время сделать выбор, то именно сейчас.
Мейленфант закрыл глаза. — Давай сделаем это, — сказал он.
— Вы уверены?
— Черт, нет. Все равно давай сделаем.
Мальчик потянул его к двери.
Сердце Мейленфанта бешено колотилось. — Ты имеешь в виду, прямо сейчас?
— А потом ваше решение изменится?
Мейленфант глубоко вздохнул. — Мне нужно одеться.
Он пошел в ванную. Умылся, пошел в туалет, опорожнил кишечник. Он успел поразиться точности таинственных процессов, которые вернули его сюда и даже, вероятно, восстановили содержимое его желудка после последнего приема пищи.
