— Бабуля, спасибо, ты просто золото! Дай я тебя расцелую! — обрадовалась Жанна.
— Не смущай меня, внученька. Да, Антуан, я вижу вы в смятении. Если вы желаете остаться в армии, то я могу замолвить за вас словечко маршалу Вобану и он с радостью вас примет на службу минимум лейтенантом или уже даже капитаном. Но боюсь, что поскольку вы привыкли к моей манере воевать, вам будет очень тяжело в обычной линейной пехоте. Я могу попробовать поговорить со своими старыми знакомыми в Париже, и возможно вас возьмут на дипломатическую службу, то есть на такую службу, в которой ваш недавний опыт будет учтен более чем положительно. Подумайте об этом.
— Да, мадам маркиза, я бесконечно благодарен вам за все, что вы сделали для нас с Жанной. Я подумаю насчет дальнейшей службы, а пока мы с Жанной хотим вернуться домой и обвенчаться наконец-то.
— Бабуль, я тоже этого хочу, всем сердцем! — добавила Жанна.
Вскоре мы вернулись в Париж, а после второго венчания моей внучки Жанны с шевалье де Бразьер в Нотр-Дам (в первый раз их обвенчал старый кюре в маленькой деревенской церквушке неподалеку от Уи, но мы об этом никому не говорили!), я вернулась в свой Монфланкен и снова занялась живописью, которую забросила после смерти моего любимого Франсуа. А правнуков для воспитания мои внуки привезли ко мне сами...
Сентябрь 1715 года
Париж, Королевская площадь
Я с горечью и болью в сердце пишу эти строки. "С болью в сердце" вовсе не потому что я постарела и у меня стало болеть сердце. Дай Бог всем в моем возрасте такое здоровье и возможность так же активно жить в столь преклонном возрасте. Мое сердце болит вовсе не и-за проблем с моим личным здоровьем. Мое сердце болит, потому что моя Франция больна, и как бы ни смертельно для ее монархии и самой страны. Я думаю, что повторение событий английских революций, которым я была свидетельницей, а иногда и активной участницей, во Франции уже не минуемо. Вопрос только во времени, когда все взорвется.
Франция конца XVII века и начала нового, XVIII века, в результате неумного правления Людовика XIV пережила страшные природные катаклизмы ценой ужаснейших жертв. "Великий голод" 1693-1694 годов и особенно страшная зима 1709 года унесли жизни около двух миллионов французов. Люди ели траву и кору деревьев, пока в Версале устраивали балы. Никакой "густонаселенностью" страна уже не может компенсировать такие потери — целые регионы обезлюдели. В моих доменах такого ужасного голода не было — принцип создания и сохранения резервов, всех резервов, и денег, и зерна, и другого — выработанный моей мамой и неуклонно соблюдаемый нашей семьей, спасли людей в наших доменах.
Но в целом дела во Франции стали печальны и трагичны. Во Франции, а не в Версале, в котором "все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо" — так мне сказал сам Луи XIV — я недавно навестила Версаль в очередной безуспешной попытке образумить короля.
Чтобы финансировать свои бесконечные войны (особенно тяжелейшую Войну за испанское наследство), Луи XIV буквально выжал из страны все соки. Луи ввел новые, невиданные ранее налоги, такие как капитация (подушная подать) и десятина, которые собираются с невиданной жестокостью. Во Франции начался жестокий экономический паралич. Из-за изъятия денег у людей некому стало покупать наши товары, и мануфактуры закрываются одна за другой, что порождает порочный замкнутый круг саморазрушения и еще большего обнищания нашего народа.
Мануфактуры нашей семьи еще держатся и продолжают работать как обычно благодаря развитой многосторонней системе экпорта в самые разные страны (иногда и в те, с которым Франция воюет в данный момент), которую мы налживали многи годы и десятилетия. Но я с ужасом думаю о том, что и этот экспорт король в очередном приступе глупости сможет разрушить. Вероятно, в этом случае мне прилется стать новым Равальяком или Фельтоном, дабы если не спасти наши дела, то хотя бы отомстить?
Написано на полях манускрипта другим пером и другим почерком:
"Моя пра-пра-пра-бабушка оказалась Кассандрой, предвидешей будуще удивительно точно. Сегодня, в 1794 году, мы вынуждены пожинать отравленные плоды правления этого безумца Луи, прозванного "солнцем". "Черное солнце" как его назвала наша Великая Бабуля"
Великий военный инженер и мой старый друг, маршал Себастьен Вобан, к старости осознал наконец-то ошибочность всех своих дел, и, пытаясь спасти страну, в 1707 году написал трактат "Королевская десятина" ("La dîme royale"). Он описал катастрофу, постигшую Францию, так:
"Почти десятая часть населения доведена до нищенства (la mendicité), народ доведен до крайней нищеты (la misère extrême du peuple) и буквально просит милостыню; из оставшихся девяти частей — пять не в состоянии подать эту милостыню, потому что сами доведены до такого же несчастного состояния..."
За это Луи XIV отправил Вобана в отставку. И мой старый друг вскоре скончался.
Но лично я считаю, что Вобан лицемерит — изряднейшая доля безумных военных расходов Луи XIV в те годы, которые собственно и привели французский народ к нищете, это расходы на строительство его крепостей. Вобан построил заново тридцать три крепости и радикально перестроил триста старых крепостей. Потребность Франции в этих фортификациях была крайне сомнительна, а полезность у этих крепостей полностью отсутствует. Да, его крепости крайне тяжело штурмовать. Но зачем штурмовать то, что очень легко блокируется, а после устраивается повторение истории Ла Рошели 1628 года, в которой от голода и цинги умерло три четверти жителей?
Впрочем, примерно за полгода до окончания моих приключений в Испанских Нидерландах в 1693 году я тоже захватила один укрепленный замок возле городка Уи, а затем мне сдался и сам этот городок, чем-то похожий на мой Монфланкен. Это оказалось очень просто, особенно когда тебе помогает Фортуна. Дело было так. Накануне, проделав за двое суток путь почти в шестьдесят миль вглубь Нидерландов, далеко от зоны боев, мы почти без стрельбы захватили большой обоз с порохом, свинцом, ядрами и провиантом. Нидерландские и немецкие союзники испанцев тут, как они считали в своем глубоком тылу, были очень беспечны, конвой у этого обоза был очень мал. Нам хватило всего-то пары-тройки выстрелов, которыми были убиты командир-идальго и его капрал, что бы остальные сдались. Выяснив у возчиков, куда они направлялись, я посоветовалась с Антуаном и внучкой, и мы решили рискнуть. Антуан оделся как командир-идальго, Жанна, не снимая своей маски, оделась как испанский капрал, и через пару часов мы спокойно въехали в ворота этого замка. А дальше все было просто — гарнизон замка, застигнутый врасплох, не сопротивлялся "зеленым призракам". Затем, видя, что случилось с цитаделью их сеньора, город сам открыл мне свои ворота.
Устроившись в весьма уютном и удобном кабинете хозяина замка, я написала письмо маршалу Вобану:
"Дорогой Себастьен!
Я захватила очередной обоз с порохом, ядрами и свинцом, но к моему величайшему сожалению, я не могу подарить его вам, как обычно. Это все мне самой пригодится в другом месте, а именно в городке Уи.
Зато я могу подарить вам этот городок и замки рядом с ним, которые мне удалось захватить, используя этот обоз как ключ от их ворот.
Так что окажите мне любезность, не медлите и присылайте гарнизон для этого городка. Я думаю, пары рот мушкетеров будет достаточно, дабы все это удерживать, но не забудьте и про канониров — здесь три дюжины пушек разных калибров.
Ваша старая подруга
Мари"
Через пять дней к моему новому замку подошла изрядная колонна французских войск, которой командовал виконт Мишель де Рошфор, внук графа Рошфора, старого сподвижника Его Преосвященства кардинала Ришелье и сын моей младшей сестры Жанны. Вот так причудливо переплетаются судьбы семей.
В значительной степени, именно в результате моих авантюр, французская армия смогла победить в сражении у Неервиндена (оно так же известно как сражение у Ландена) 29 июля 1693 года.
Вобан считается у нас во Франции истинным "отцом постепенной атаки", как Эрар де Бар-ле-Дюк — "отцом фортификации" вообще. Основная идея постепенной атаки Вобана была в том, чтобы подаваться вперёд медленно, но верно, с наименьшими потерями, что весьма ярко выражалось старым афоризмом: "Brûlons plus de poudre, versons moins de sang" (фр. "Сожжём побольше пороху, прольем поменьше крови"). Вобан сначала уничтожал своими пушками огонь крепостной артиллерии врага и затем продвигал вперёд пехоту при помощи прикрывающих её подступов и длинных окопов или траншей, названных им "параллелями". Забавно, но и окопы, и даже артиллерия — это все делали и Тюренн, и мой Франсуа и я, еще когда Вобан ходил под стол пешком. И мой отец еще раньше, он говорил: "Никогда не посылайте людей туда, куда следует посылать ядра и пули". Но и мы не были оригинальными — в применении артиллерии мы с Франсуа скопировали Жана Бюро, его свершения в битве при Кастильоне в далеком и почти забытом 1453 году, в той самой битве, которая поставила победную французскую точку в безумно долгой Столетней Войне. И это естественно: у Победы всегда много отцов, а поражение навеки остается сиротой.
Если бы маршалы Вобан и Люксембург не держали десятки тысяч солдат в своих лагерях, сначала позволяя им бездельничать, а затем угробив их в линейных атаках, но действовали бы столь же быстро, решительно и нагло как я, то война с Аугсбургской лигой закончилась бы быстро, максимум за год, великолепной Победой. В таком случае Франция приросла бы громадным богатейшим цветущим краем, а не жалким огрызком пустыни, выжженной войной, который ей достался по итогам этой долгой войны, разорившей Францию.
Я не люблю войну, я войну ненавижу. Но если уж мне приходится воевать, то война, как и любое другое дело, обязана приносить прибыль, а не становиться причиной разорения. И война должна быть быстрой и победной, такой, какой была полвека тому назад моя дуэль с тем наглым бретером, в которой мой первый же удар принес мне победу. Воевать требуется так, как в битве при Патэй (фр. Bataille de Patay), в которой французское рыцарство, всего сто восемьдесят шевалье, взяло реванш за катастрофы Азенкура, Креси и Пуатье. В тот день наши лазутчики выяснили, где англичане собираются укрепиться и сто восемьдесят шевалье немедля бросились в атаку. Им удалось застигнуть врага в чистом поле, не успевшего натянуть тетивы своих луков и вбить в землю традиционный защитный частокол, из-за такого частокола во время катастроф Азенкура, Креси и Пуатье англичане отсиживались, выпуская ливень стрел по атакующим французским рыцарям. В итоге, в битве при Патэй, за четверть часа почти две с половиной тысячи англичан, в основном лучников, были зарублены, их командир Тальбот попал в плен, а его офицеры, такие как Фастольф, сбежали. В этой невероятной атаке Франция потеряла троих храбрых сыновей...
8 мая 1429 года Жанна д`Арк сняла осаду Орлеана, но наступать дальше, чтобы освобождать Францию от захватчиков, французская армия смогла только через месяц. Как по мне, то причина этой задержки в прямом саботаже со стороны не умного короля Шарля VII, еще не коронованного, строго говоря. Коронуют этого Шарля только 17 июля 1429 года в Реймсе, куда Жанна притащила этого дофина буквально коля его дагой в спину. Что, строго говоря, весьма странно, поскольку своими родителями — Шарлем VI Безумным и Изабеллой Баварской — он, пятый сын, был лишен права на трон и объявлен внебрачным ребенком своей матери. Как только этот бастард стал королем, французская корона перестала финансировать отряд Жанны под Парижем в конце 1429 года, её армия растаяла сама собой — точно так же, как растаяли испанцы под Бордо в 1653 году, когда я вывезла из города наличные.
Летом 1429 года аступление Жанны д`Арк развивалось стремительно — 12 июня французская армия штурмом взяла Жаржо, 15 июня был взят Менг-сюр-Луар ( да, да, тот самый!), 16 июня — Божанси. А 18 июня — победа при Патэй, о которой я уже упоминала. Далее на пути к Реймсу все города, в том чиале и важнейшие, зачастую сдавались Жанне деморализованными английскими войсками без боя.
Вот так вот требуется воевать — стремительно наступая.
Если не удается победить быстро, если война не приносит прибыль, ее необходимо немедленно заканчивать переговорами. Немедленно заканчивать войну, не надеясь взять врага измором — коалиция даже слабых стран может оказаться сильнее вас. "Quand les riches maigrissent, les pauvres crèvent" (Когда богатые худеют, бедные дохнут)". И этим бедным можете оказаться именно вы. Так что лучше всего старайтесь избегать войн, и не начинайте их сами.
Я еще раз повторяю то, в чем я смогла сама неоднократно убедиться: любая война должна быть быстрой, как у Цезаря — veni, vidi, vici. И лучше еще быстрее, вообще молниеносной, дабы потери и расходы на войну были минимальны, а трофеи и территориальные приращения максимальны. Только такая, молниеносная война может максимально быстро окупаться и приносить прибыль, а не становиться причиной банкротства страны, как это произошло с Францией под "мудрым" руководством короля— солнце, Черное солнце...
А воспитатель внука короля, архиепископ Фенелон, в своем знаменитом анонимном письме Луи XIV (о том кто автор сего письма общество прекрасно знало) высказался еще жестче:
"Ваш народ, который вы должны были бы любить как своих детей... умирает от голода. Земли заброшены, города и деревни пустеют... Вся Франция превратилась в один большой госпиталь, лишенный припасов".
Но и они не смогли переубедить упрямого и глупого короля.
Луи XIV в конце своего правления пошел на крайние меры — он начал проводить регулярные "денежные реформы" (remaniements). Корона принудительно изымала из обращения старые золотые монеты, переплавляла их, уменьшала вес монеты, снижала долю золота в монете, но оставляла прежний номинал, забирая разницу в казну. Банкиры в Лионе и Бордо из-за этого стонали, а наличные деньги стремительно утекали за границу — в Голландию и Женеву.
Только перед смертью, в августе 1715 года, 76-летний Луи XIV, стоя перед лицом вечности, понял, какие кашмарные глупости он сотворил, и позвал к своей постели своего единственного выжившего законного наследника — своего пятилетнего правнука, нынешнего короля Луи XV. Я не была очевидцем этой сцены, но ее мне подробно описал мой внучатый племянник герцог Сен-Симон, сопровождавший юного принца. Король произнес поразительно честную, смиренную и очень горькую речь, которая фактически стала официальным признанием краха всей его многолетней политики. [1, 2]
Позже эти слова даже оформили в рамочку и повесили у кровати маленького наследника престола, чтобы он никогда о них не забывал. [1]
