Лёха - страница 62

— Поляки?

— Поляки. Дважды вроде даже брали. Так говорили.

— Тащ лейтенант, это когда поляки Москву — то брали? — повернулся к Берёзкину Семенов.

— Прихвастнули паны. Раз брали — в Смутное время. А второй раз... Вот татары Москву брали трижды вроде — стал вспоминать командир, наморщив лоб.

— А могли и соврать — паны — оне брехливые, хлебом не корми, дай похвастать, факт — кивнул головой ефрейтор.

— Сообразил. Поляки были в составе армии Наполеона. Так что в Москве они были, точно. Но сказать, что они ее взяли — лейтенант тонко усмехнулся.

— А ихнюю Варшаву брали раз двадцать. Кому не лень было. Злились они сильно, когда им это поминали. Насчет Москвы, что скажете, товарищ лейтенант — спросил Бендеберя.

— В общем, по моим подсчетам — вранье. Не могли они дотуда добраться. Даже если подсчитать среднюю скорость продвижения — не получается. Да и ничего это не меняет, воевать-то все равно надо. Что насчет этого лесника скажете? Как считаете — не заложит?

— Черт его знает. Живет зажиточно, крепкое у него хозяйство — раздумчиво ответил Семенов.

— Ага, я тоже заметил кроме семи слоников на полке, часов-ходиков с гирьками и горки подушек на кровати под кружевной накидкой еще и городской славянский шкаф — усмехнулся лейтенант.

— А вся мебель ручного изготовления, даже так называемая городская. Так что шкаф — это еще не богатствие. А вот швейная машина и зеркало — это нехилый достаток, факт. А ещё железная кровать-сетка, с набалдашниками на спинках, тоже матёрая штука для хозяев — вежливо поправил своего начальника ефрейтор.

— Комод красивый. С ручками! — молвил бурят.

— А никого в деревне резным комодом мореного дерева не удивишь. У меня брат такие десятками резал, когда валенки не катал и шкуры не выделывал — заметил не без гордости Бендеберя.

— А ручки красивый — невозмутимо встал на своем азиат.

— Это да, можно удивить металлическими фигурными ручками на том комоде, особенно, если они с замочками. Красивые ручки, факт. Как у нас были — уперся и ефрейтор.

Семенов подумал, что по всем признакам основательности дома — деревянный пол, печка, топящаяся по-белому, крепкий забор из половинок жердей, крытая не соломой, а тесом, в перехлест, крыша — богат лесник. Хороший нужник на огороде тоже впечатлял.

— В доме — самовар, керосиновые лампы с целыми стеклами. Еще — большая настольная керосиновая лампа с абажуром. Книги — напомнил ефрейтор.

— Прикидываете — будет ли этот богатей за совецку власть или к немцам переметнется? — спросил Семенов.

— Именно. Я успел фотографии у него посмотреть — вот и задумался — ответил лейтенант.

— А фотографические карточки не являются редкостью или признаком зажиточности. Потому что с них все вообще начинается — можно жить в хате с земляным убитым полом, есть одну картошку, но фотографическая доска, застекленная, в резной рамке — будет. Это ж родичи, факт — заметил ефрейтор.

— Я не о том. На его фотках ни одного красноармейца или краскома нету. А фоток много. Это меня настораживает.

— А другого выхода у нас нету. Если завтра вместо лекаря полицейских приведет или немцев — ему, гаду, первую пулю — хмуро сказал Бендеберя.

— Ладно, отдохнули, пора дальше двигать.

И действительно — двинули дальше.

* * *

Менеджер Лёха.

— Как насчет по граммуле? — спросил Середа менеджера, упоенно копавшегося в трофейном добре в разумении найти что поесть на обед. При этом артиллерист и впрямь бултыхнул в бутыли опалесцирующей жидкостью.

— Не, неохота. Да и тебе, знаешь, тоже бы не стоило.

— Я свою меру знаю. И болит не так сильно, когда примешь. Да и тем двоим тоже лучше после сотки — кивнул в сторону палатки с ранеными и больными Середа.

— Ну, як скажеш — заявил твердо сержант, налил себе — и впрямь не так чтоб много — в колпачок от фляжки, не торопясь выбрал закусон в виде огурчика — и немедленно выпил. Потом налил столько же, но сам пить не стал, а отправился к раненому. Какое-то время провел там, потом вернулся в некотором недоумении, напевая себе под нос:

Служили два товарища, ага!

Служили два товарища в одним и тем полке,

Служили два товарища в одним и тем полке.

Вот пуля пролетела и — ага!

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.

— Это ты к чему? — насторожился Лёха.

Середа, не переставая ныть свою странную песню вытряхнул на траву капли из кружки, напялил ее на фляжку, а бутыль запихнул аккуратно в вещмешок. Вид у него был невеселый.

Я дёрнул его за руку — ага!

Я дёрнул его за ногу — ага!

Я дёрнул его за руку — товарищ не встаёт.

Я дёрнул его за ногу — товарищ не ползёт.

Я налил ему водки и — ага!

Я налил ему водки, а он водку не берёт,

Я налил ему водки, а он водку не берёт.

— Да можешь ты мне ответить, чтоб тебя черти драли! — возмутился потомок.

— Усов этот — без сознания, похоже. Лежит весь мокрый, как мышь и не отвечает. И пить, соответственно, не может. И есть, как ты понимаешь, мой крылатый друг — тоже. А коли боєць не може нi пити нi їсти — це зовсiм погано, дуже погано. Такие дела.

Из палатки донеслось какое-то злобное ворчание. По голосу — вроде на того раненного похоже, что все время ругался. Тут вроде бы что-то членораздельное донеслось, но тихо и Лёха не разобрал. Впрочем, Середа тоже не расслышал. Пожал плечами, аккуратно поставил мешок с бутыльей и пошел к ворчавшему что-то раненому. Потомок — из любопытства — тоже.

— Что? — спросил артиллерист, сунув голову в темноту.

— Через плечо! Ты чего распелся тут, зараза — зло, но тихо откликнулся из вонючего тепла раненый.

— Ну, тут можно. Мы посреди леса сидим.

— Тогда налей еще, не жидуй! И помоги на свет выбраться, черт бы тебя драл поперек!

Середа пожал плечами, залез в палатку весь, что-то там неуклюже делая одной рукой.

— Можешь перевалиться? Вот сюда. Давай боком потихоньку.

— Ногу помоги затянуть.

— Так?

— А каб ты вспух! Каб цябе перавярнула ды падкiнула! — зарычал сквозь зубы раненый, но артиллерист на это никак не отреагировал, видно вошел в положение.

— Тяни плащ-палатку за углы, аккуратно — велел он Лёхе, вылезая наружу.

Тот потянул, не к месту вспомнив, что вот в каком-то кино про Штирлица говорилось, что женщина во время родов зовет маму на родном своем языке, а мужики рожать не умеют, потому, наверное, ругаются на родном, когда сильно больно.

— У, зараза, будь оно неладно совсем триста раз — затихающе рычал раненый, которому видно стало полегче. Он вертел головой, оглядывал полянку. Середа тем временем налил в кружечку еще порцию жидкого лекарства. Поднес лежащему с кусочком хлеба, на который водрузил пластик сала. Себе тоже добавил, но сала трогать не стал, обошелся соленым огурцом. Чокнулись, опрокинули.

— А старшине? — спросил раненый.

— Он здоровый. Ему не надо — ответил сержант.

— Вы сейчас так налечитесь, что даже и не знаю что — отозвался несколько растерянно Лёха.

— Не хвалюйся, дружа. Вельмi дрэнна напiвацца падчас баявых дзеянняў... — очень добрым, наставническим тоном заявил раненый в задницу.

— Але ми напиватися не збираємося, тiльки для знеболювання — подхватил с полуслова Середа.

— Алкаши чертовы — огрызнулся потомок, уже рассчитывая на выговор и от Семенова и от Жанаева, да и от новых знакомых тоже, когда обнаружат на полянке мертвецки пьяных раненых, да окачурившегося больного — и его, Лёху, посреди всего этого безобразия. Парочка пропойц тем временем приняла по третьей чарке, но к удивлению менеджера бутылку опять закупорили — хотя уровень и понизился — и засунули в мешок.

— Так вот ты нас раньше срока не хорони — строго сказал лежащий.

— Дык я и не думал вовсе.

— Лейтенантик этот — раз сказал, значит сделает. И лекаря достанет. Так что еще поживем, хотя бегать я, наверное, уже не буду. Отбегался. А вот воевать — еще повоюю. И песня эта...

Тут Половченя как-то сосредоточился и хрипловато, тихонько, но не фальшивя, продолжил эту странную песенку:

Я плюнул ему в рожу и — ага!

Я плюнул ему в рожу — он обратно не плюёть,

Я плюнул ему в рожу — он обратно не плюёть.

И тут я только понял, что — ага!

И тут я только понял, что товарищ мой убит!

Середа не удержался и теперь они пели уже в два голоса, хоть и тихо, но красиво, с душой, чему немного мешали нелепые слова песни:

Я вырыл ему яму и — ага!

Я вырыл ему яму и товарища зарыл,

Я вырыл ему яму — сверху камнем привалил.

Земля зашевелилась и — ага!

Земля зашевелилась, и товарищ мой встаёть!

Закончили последний куплет несколько громче, чем бы нужно, но зато с воодушевлением:

Он руку подымает и — ага!

Он ногу подымает и — ага!

Он водку выпивает, прямо в рожу мне плюёть,

Винтовку забирает, и в атаку вновь идёть!

Лёха недоуменно пожал плечами и безразличным тоном заявил:

— Пока вы тут водку пьянствуете и безобразия нарушаете, наши товарищи идут, рассчитывая на обед. А обеда — нетушки. И даже примус нетоплен, товарищ артиллерийский Середа! И песни у вас какие-то дикие! Фернандель какая-то, а не песня!

— Да ладно — примирительно заявил сержант — зато мы подняли себе боевой дух!

И как ни в чем ни бывало завозился с готовкой, покрикивая на Лёху, чтобы тот принес воды, подал то то, то это. Как ни удивительно, но и раненый в задницу словно бы повеселел, лежал себе рядом, грыз зубок чеснока и давал разные советы.

Варили опять не пойми что из трофеев. В наобум открытой банке оказалась жидковатая фасолевая каша без ничего. Выбрали с такой же маркировкой на крышке еще четыре таких же. Немного подумав, сошлись на том, что стоит обрезать сало по краям, там где оно немного заветрилось и пожелтело. Его Середа обжарить ухитрился в крышке котелка.

Долго думали — делать с луком или нет, решили лук слопать сырым, организмы настоятельно требовали витаминов. Осмотрели колбасу. Пахло от нее завлекательно. Для вкуса отрезали несколько шайбочек и кинули к салу. Запахло головокружительно.

Потом все это совместили и разбавили водичкой. Получился густоватый супчик, вполне пахучий и на вкус приятный, хотя и из 'голою квасолi', как немного презрительно обозвал заправку артиллерист. Он ухитрился обжечь себе палец, но старательно скрыл это от Лёхи, потому как не без основания ожидал попреков и увязывания ожога с легкой поддатостью. В голове у него приятно шумело и рука вроде как была совсем здоровой и не болела. Потомок, тем не менее, заметил, что артиллерист обжегся, но решил не педалировать тему. Его по — прежнему удивляло, что парни не увлеклись питием до полной усрачки, а приняли дозу — и угомонились.

— Шел мужик, попу кивал. Чем же он попу кивал? Головой попу кивал! — приговаривал странно Середа, помешивая духовитый фасолевый супчик. Лёха не понял разглагольствований приятеля, который кипятил по очереди котелки с супом, а потом аккуратно укутывал их в имевшиеся в хозяйстве тряпки, чтобы сохранить тепло.

Приободрившийся лежачий раненый теперь грыз огурец, выданный добрым поваром, лез с советами и рассказывал какие-то байки из танковой жизни. Это было немного странно, что такое рода войск потомок знал, и сейчас заметил, что этот парень одет не так, как остальные в группе лейтенанта.

— А ты что, у лейтенанта во взводе был? — спросил менеджер раненого.

Тот гордо глянул на спрашивателя и не менее гордо заметил:

— Вот еще! Я командир танковой башни!

Лёха немного припух, услыхав такое звание. В голове пронеслось что-то этакое, линкоровское, романтично-бронированное, военно-морское главного калибра, брызги пены, крики чаек, тысячи заклепок.

— Внушает! — признал потомок.

— А то ж! Все вооружения на мне было и весь боезапас, не хухры-мухры.

— В пехоту-то как попал?

— Да воевали три дня вместе с этим лейтенантом. Неплохо получилось, оно калi пяхота танку дапамагае тое жыццё куды больш прыгожым. В смысле — если ты меня понимаешь — вполне воевать можно. А то когда танк окапывать надо — вчетвером заманаешься лопатами махать, а лейтенантик этот с нашим командиром хорошо снюхались. Мы застряли в деревне — то, что от батальона осталось — две машины, топливо ждали и боеприпасы, пушечные выстрелы кончились. Нам чмошники и привезли — бензин для БТшки, да машину 45 миллиметровых осколочно-фугасных. А мне-то 76 нужны! И соляра, а не бензин! Дизель же! — не без нотки гордости заявил Половченя.

— КВ или тридцатьчетверка? — невозмутимо спросил Лёха.

— Ты гляди-ка, знаток! — поразился раненый.

Лёха хмыкнул, почесал нос и добил танкиста вопросом:

— Башня тесная, коробка передач ужасающая, тридцатьчетверка?

Танкист кивнул. Середа глянул на Лёху остренько, с интересом.

— Хорошая машина — умудренно кивнул менеджер. Не, все-таки 'Ворлд оф танкс' — полезная штука, как оказалось. Вот зацепился глазом на форуме — и пригодилось. Кто б мог подумать!

— Ты-то откуда знаешь? Ты ж летяга?

— До сведения личного состава доводилось, чтоб по своим не врезать. Опять же — не первый день замужем, сиживали за столом, сиживали! — заявил гордо потомок.

— Бравый он писарчук — одобрил от костра повар Середа.

— Ты не отвлекайся, рассказывай — вернул беседу в русло менеджер, довольный похвалой.

— А чего рассказывать? Вот когда мы немецкую колонну раскатали — это было весело. Правда, перед этим штабная сволочь нас туда-сюда как трамвай гоняла — за несколько дней больше трехсот километров намотали без боев, словно таксо какое-то, машин поломалась треть, топлива пожгли зря. Ребята толковали — тут танкист, осторожничая, понизил голос — явное вредительство это было, так танки порожне гонять. Заманались ездить!

— Да, не хватало вас на передовой. Не хватало. Зато потом когда отходили — до черта коробочек по обочинам стояло — заметил грустно артиллерист, закутывая последний котелок с супом.

Половченя поморщился.

— А что мы могли? Сам понимаешь, загад ёсць загад! Против приказа не попрешь!

— Да я не в укор, жаль просто. Немцы-то все дружно делают — у них в одном кулаке и танки и пушки и пехота с саперами, а сверху авиация — и всегда вовремя и все как по нотам. А наши если и прилетают, так альбо до того, альбо сильно после. Толку — то дуля с маком.

— А что ты хочешь? У нас вон артиллерия и пехота тоже, вроде, были. Только пушки на лошадках, а пехтура ногами. Скорость у всех разная. А приказ — срочно атаковать. В десяти километрах вклинившегося противника. Вот и получилось — самые быстрые танки — атакуют без пехоты. А потом подходит пехота, а танков уже нету, погорели. И на броню не посадишь — они из другой части, у них свой командир, не отдает. Вот с лейтенантом этим получилось хорошо. Он нам помог, мы — ему.

123 ... 6061626364 ... 878889