— Завтра придёт лекарь и осмотрит тебя. Может, всё ещё поправимо. Но... на твоём месте, кузина, я бы не рассчитывал более на брак с графом де Бюсси.
Уже в дверях Филипп, покачнувшись, ухватился за стену и, не сдержавшись, воскликнул:
— Но как ты могла допустить такую глупость, Анна! Я чувствую, что все наши беды только начинаются.
Дверь за ним захлопнулась и Анне показалось, что вместе со звуками его удаляющихся шагов её покидала последняя робкая надежда. Филипп встретится с Луи, наверное, прямо сейчас и всё ему расскажет. Он слишком честен, чтобы скрывать от друга подобные вещи. И тогда Бюсси отречётся от неё, проклянёт её имя и навсегда забудет. Несчастливая судьба лишь поманила её зыбким миражом радости и обещанием любви, а взамен бросила в бездну страха и стыда. Жить дальше было не зачем. И посмотреть в холодные, безразличные глаза Бюсси было бы для неё страшнее самой мучительной смерти.
Едва по дому расползлась тишина и слуги разошлись по своим комнатам, Анна бесшумной, дрожащей тенью выскользнула в темноту улиц и торопливо зашагала к набережной. Холодные воды Сены казались ей единственным убежищем от того страшного и смутного будущего, которое ждало её на рассвете.
Поздно вечером Филипп и Луи сидели друг напротив друга и молча вертели в руках полупустые бокалы. Густое янтарное вино тяжело, словно ртуть, колыхалось за тонким стеклом. В комнате царила тревожная, глубокая, как ночь, тишина, разбавленная только мерным плеском вина и осторожными шагами слуг за дверью. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Луи решился нарушить её.
— Я до сих пор не могу до конца поверить в случившееся. Анна казалась мне такой чистой, такой непосредственной и доверчивой, — он пристально рассматривал дно бокала, просвечивающее через золото вина.
— Боюсь, что эта её доверчивость и подвела её в конце концов. Бедняжка Анна никогда не отличалась умом, но я всегда надеялся, что природная робость убережет её от подобных поступков.
— Я всё могу понять, но — герцог Майенн!
— О, в этом как раз ничего удивительного нет, ибо кому, как не Гизу воспользоваться женской наивностью. Услышав о нашей с Региной помолвке он опять пустился во все тяжкие. Другое дело, что такой подлости, как соблазнение моей кузины, я от него не ожидал.
— Меня удивляет другое — как у него хватило смелости соблазнить мою невесту, — невесело усмехнулся Бюсси. — Если бы я своими глазами не увидел, как они ворковали возле церкви, чёрта с два бы я поверил болтовни этих двух сорок!
— И всё-таки это так непохоже на Анну, — мучившие Филиппа сомнения начинали передаваться Луи.
— Да, непохоже. Есть что-то во всей этой скверной истории, что никак не даёт мне покоя. Какая-то мелочь, которая всё время ускользает от меня. Я не могу понять, что именно меня настораживает. Нет, что-то здесь определённо неправильно. Не складывается головоломка.
— И всё же, Луи, каковы бы ни были причины произошедшего, факт остаётся фактом — Анна больна и опозорена, ни о какой помолвке не может быть и речи и мне остаётся только послать картель герцогу Майенну.
— С дуэлью ты уже опоздал, мой друг. Я сам намеревался проучить мерзавца, но его и след простыл. Наш неотразимый Гиз спешно покинул город. Может, оно и к лучшему? Регина бы потом не простила мне этого. К тому же, он и так достаточно наказан за свою беспечность, если верить словам герцогини Монпасье.
— Что ж, даже хорошей дракой не суждено мне сегодня утешиться. Пожалуй, лучше всего мне сейчас вернуться домой и присмотреть за кузиной. Не нравится мне её состояние. Бедняжка себя не помнит от ужаса и раскаяния.
Филипп уже вышел на улицу, когда нос к носу столкнулся с возвращавшейся домой Региной. Он склонился к её руке и при виде его усталых, покорных плеч и глубоко несчастных глаз сердце Регины пронзила острая жалость и раскаяние за то, что причиняет ему сейчас новую боль.
— Пусть он ещё несколько часов побудет счастливым и спокойным, прежде, чем разобьётся его сердце. Я искалечила всю его жизнь, но эти капли радости и любви я одна ещё могу ему подарить. Может, эта малость снимет хотя бы частичку моей страшной вины, — еле слышно прошептала Регина, подняв тёмный и упрямый взор к пустому небу.
Она обняла Филиппа, обдав его будоражащей волной холодного ночного воздуха и шлейфом тающих духов:
— Куда ты так торопишься, любимый? — игриво промурлыкала она, — Останься со мной. Ночь так холодна, я озябла и соскучилась по тебе. День был такой тяжёлый и неприятный и мне так не хватало тебя. Останься.
Никогда и ни в чём Филипп не мог ей отказать, а уж в такой просьбе... Да ради того, чтобы услышать такие слова из уст прекрасной графини, любой мужчина в Париже не задумываясь пожертвовал бы спасением души.
После Филипп часто будет думать, что было бы, не останься он с Региной в ту ночь. Возможно, всё сложилось бы иначе. Но как бы он потом не винил себя в грянувшей трагедии, ни об одной минуте, проведённой в объятиях Регины, он ни разу не пожалел. В ту ночь она была так немыслимо нежна с ним, так жадно и отчаянно целовала и ласкала его, что Филипп забыл все тревоги и печали. Она словно опустошила его, выпив своими поцелуями всю горечь до капельки со дна его души, оставив взамен сладкую, томную теплоту своего дыхания. И когда неуловимая, ускользающая улыбка качалась на её губах, а её гибкое тело покорно таяло и горело в его руках, исчезал весь мир — оставалась только её красота и любовь к ней. Слепая, преданная, пульсирующая болью, до краёв переполненная полынной отравой её обманов и измен любовь.
На рассвете, когда Филипп, уставший и счастливый, безмятежно спал, а Регина, не сомкнувшая потемневших от горя и сознания собственной страшной вины глаз, притихла в железном кольце его горячих рук, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить его сон, в двери дома уже громко и требовательно стучалась беда.
О самоубийстве Анны Лаварден первым узнал Луи, которого разбудила бледная, смертельно напуганная мадам Беназет. И когда он увидел в спальне Регины спешно одевающегося Филиппа, ему было уже не до сцен ревности. Регина, непривычно тихая и какая-то настороженная, стояла у окна, вцепившись бледными до синевы пальцами в тёмный бархат портьер.
Она не слышала ни слова из того, что сказали друг другу мужчины — в голове победным звоном гремели трубы "Анна мертва! Мертва! Мертва! Луи мой! Он мой! Он мой!", но сквозь их дьявольский звон пробивался глухой рокот набата, предвещающего страшную кару.
Перед отъездом в Бордо Филипп пришёл попрощаться к Бюсси. Регину он не застал дома — она отсиживалась у Екатерины-Марии. Открыто посмотреть в глаза Филиппа, доиграть роль непричастного к смерти Анны человека она так и не осмелилась, предпочла спрятаться и не видеть ни его страданий, ни смутных подозрений во взгляде Луи.
Уже садясь в седло, Филипп посмотрел на друга помутневшими от горя, когда-то синими глазами:
— Я мог её спасти. Если бы я был рядом, был дома, ничего бы не случилось. Она бросилась с моста в Сену в тот самый час, быть может, когда я обнимал твою сестру. Пока сбежались люди, пока искали тело... Знаешь, я почему-то никак не могу отделаться от мысли, что это мы её погубили. Да, я всё понимаю, для неё это был, возможно, единственный выход, но всё же... Всё же я не могу поверить в произошедшее. Не говори мне ничего, я понимаю, что доказательств её вины было предостаточно! Но не может у падшей женщины после смерти быть такого невинного выражения лица! И не может человек перед смертью в прощальном письме клясться в своей невиновности, если в самом деле совершен грех.
— Дай мне её письмо. Пожалуйста!
— Нет, — Филипп покачал головой, — не могу. Оно предназначалось не тебе. Она только просила передать тебе, что никого и никогда не любила на этом свете так, как тебя. Что у неё и в мыслях не было изменять тебе. Она не знала, как объяснить всё случившееся. Но она простила и наше с тобой недоверие, и жестокие слова Регины. Она простила всех. Вот только простим ли мы сами себя?
Луи обессилено упал в кресло и сжал ладонями виски.
— Господи, да что же происходит с нами! — простонал он сквозь зубы, — Двое сильных, умных, богатых мужчин не смогли уберечь одну глупую беззащитную девчонку!
— Луи, — Филипп положил руку ему на плечо, — я утром уезжаю в Аквитанию. Анну нужно похоронить дома. Париж не принёс ей счастья живой, не даст и покоя после смерти. Тебе не стоит ехать вместе со мной — кто-то должен остаться с Региной. Она сейчас начнёт во всём винить себя, а ей нельзя так волноваться. Ты как-нибудь сам объясни ей всё и позаботься о ней до моего возвращения. И не отпускай её никуда ни на минуту! Если мы и её потеряем, то грош нам с тобой цена.
— Я обещаю, что из двух свадеб ваша с ней — будет.
Нелепая, жуткая смерть нежной Анны смогла воскресить их былую дружбу. Теперь Бюсси готов был уступить сестру Филиппу, чтобы хоть как-то облегчить его боль и снять с себя это гложущее чувство вины.
Откуда им было знать, что две амбициозные и решительные женщины давно уже всем распорядились за них и теперь воплощали свои планы в жизнь.
Одна из них, Регина де Ренель, не теряя зря времени, решила навестить больного Этьена. Герцогиня Монпасье очень уж нервничала из-за того, что их затея с письмом папе римскому оказалась под угрозой срыва.
— Послушай, — убеждала она подругу, — в последнее время нам с тобой подозрительно легко всё удаётся, а мой опыт подсказывает мне, что подобная удача весьма недолговечна и хрупка. Шарль сейчас по дороге в Пуату, в Лувре пока ничего не известно, и твоя соперница почила в бозе.
— Да уж, великолепная новость! — Регина торжественно подняла бокал с вином, — неплохо бы помянуть её отлетевшую душу. Точнее, утонувшую.
— Ты становишься очень циничной и жестокой, — не то одобрила, не то укорила её Екатерина-Мария, — но, в любом случае, одно дело сделано. И на его примере я убедилась в том, что ты учишься на лету. Вот только пока мы расправлялись с этой круглолицей дурочкой, Этьен пошёл на поправку, а вестей от него нет. И ни о какой поездке в Рим он не заикается. И записок от него не было ни к тебе, ни к кардиналу Лотарингскому.
— И что ты по этому поводу думаешь?
— Думаю, как бы этот кретин не раскаялся на одре болезни и не принёс какой-нибудь дурацкий обет святой Марии. Вдруг он сейчас замаливает свои грехи, в том числе и вожделение чужой невесты и сотворение себе кумира, и клянётся наставить на путь истинный свою паству, то бишь тебя?
От подобной перспективы Регину передёрнуло.
— Чёрт! — выругалась она, — И что мы тогда будем делать?
— Делать, моя дорогая, нужно уже сейчас. Отправляйся-ка ты к своему духовнику, пока братец тебя не хватился, и выведай, что творится у него под тонзурой.
— Но как?!
— Это ты меня спрашиваешь? Регина, я в тебе начинаю разочаровываться! В твоём арсенале есть одно оружие, которым ты владеешь виртуозно и против которого не устоял ещё ни один мужчина, — твоя красота. Не думаю, что этот случай будет сложнее, чем с Шарлем.
Ну что могла Регина тут возразить? Катрин снова была права. Королевская семья должна была быть уничтожена любой ценой и о священном праве на месть нельзя было забывать. В тот день, когда Луи сообщил ей о своей помолвке, в ней что-то надломилось и стало уже ничего не страшно и не стыдно. А после убийства Анны — Регина отдавала себе отчёт, что по большому счёту это было убийством, ведь даже если бы Анна не утопилась, яд убил бы её всё равно, — она словно шагнула в полыхающую адовым жаром, пыльную, душную пустыню и теперь шла и шла, всё глубже увязая в раскалённом песке собственных страстей и преступлений. Что ж, Этьен так Этьен. По сравнению с убийством соблазнение монаха было таким пустяком. И пусть Филипп поскорее всё узнаёт и обрадуется, что судьба уберегла его от такой жестокой и недостойной женщины, пусть поскорее вычеркнет её из своей жизни, из своей памяти, чтобы её любовь к Луи не разбила ему сердце вдребезги. Она довела до самоубийства ни в чём не повинную девушку, сестру человека, столько раз спасавшего её, и теперь ей уже нечего было терять. Две чёрные звезды отныне освещали ей путь — непокорное сердце Бюсси и страшная месть королю. Выбор был сделан.
Когда часы пробили полночь, дверь в келью, где оправлялся после болезни Этьен, тихонько скрипнула и на пороге возникла высокая тонкая фигурка, закутанная в монашескую сутану. Низко опущенный капюшон закрывал глаза и только слабый огонёк свечи дрожащим золотом обливал узкую женскую руку. Не веря своим глазам, Этьен приподнялся на локтях:
— Это вы? Но, богиня, что вы здесь делаете? Как вы очутились в столь поздний час в моём убогом приюте?
Стремительным летящим шагом тонкая фигурка приблизилась к ложу монаха, опустилась на колени на холодный каменный пол. Нежная рука легла на пылающий лоб Этьена и его окутал еле уловимый колдовской аромат женского тела и диких трав.
— Лежите, лежите, любовь моя, вам нужно беречь силы, вам нужно выздоравливать! — серебристый голос хрустальной трелью рассыпался по келье и словно бриллиантовые искры от него озарили мрачные серые стены.
Неверный огонёк свечи, дрожа, выхватывал из темноты прекрасное лицо со следами усталости и страданий. О, Регина тщательно подготовилась к этой встрече. Она две ночи не позволяла себе уснуть и целые сутки промучилась голодом, зато теперь на её лице залегли неподдельные тени и круги под глазами, а щеки вместо прозрачного румянца покрывала непривычная бледность.
— Мой бедный, мой единственный друг, — трогательно лепетала Регина, сжимая в своих пальчиках руку Этьена, — я так устала. Только вы можете меня понять, только вы можете постичь всю глубину моих страданий и хоть отчасти разделить их со мной! Клянусь вам, я молилась, я просила Господа и Святую Деву Марию даровать мне смирение в супружеской жизни и найти в своём сердце место для прощения короля. Но я не могу!
Регина залилась безудержными слезами и Этьен, повинуясь безотчётному порыву, бросился утешить её, обнял, неосторожно задев пышные юбки. Регина вскрикнула. Словно от боли, испугав его:
— Что случилось? Я причинил вам боль?
Она, торопливо стерев слёзы, выдержала паузу, словно раздумывая, признаться или нет, потом махнула головой и приподняла кринолин, обнажив круглые, безупречной формы колени, обезображенные ссадинами и припухшие, словно от ударов (не далее как утром Регина, стиснув зубы, нещадно натёрла их ореховой скорлупой и потом смочила солёной водой, кожа саднила неимоверно, но тут цель оправдывала средства, ради того впечатления, которое её страдания должны были произвести на иезуита, можно было и потерпеть).
— Что это? — в ужасе выдохнул Этьен, боясь услышать историю очередного бесчинства короля.
— Я молилась. Вчера я на коленях ползла в церковь, надеясь своим раскаянием вымолить у бога всего лишь каплю терпения и сил нести свой крест. Но я... я слишком слаба. Я не могу заставить себя ни полюбить искренне своего жениха, ни простить своих врагов. Словно та ночь в Блуа что-то сломала во мне.
