— У тебя не получится! — он застонал громче. — Перестань, ради Бога, больно!.. Ф-фу... предупреждать надо. Саш, там слишком далеко все зашло. Ты ведь все-таки не экстрасенс...

— А что же делать?

— Ничего не делать. Пусть режут. Слава Богу, ты приехала, значит, завтра я буду уже лежать на операционном столе и читать "Отче наш". Тебе есть где остановиться в Ангарске? Дождешься меня?..

Аля кивнула.

На улице стояла снежная, мутная, темная ночь. Равномерно гудел ветер, щелкали по стеклу мелкие кристаллы смерзшейся воды. Свеча странно потрескивала, в комнате становилось холодно.

— Печку затопить надо, — сказал Юрий Евгеньевич. — Там брикеты в ящике, кинь парочку, пожалуйста.

Аля с неохотой выбралась из тепла, полезла за брикетами и вдруг сказала:

— Как страшно... Мы совсем одни с тобой. Когда-то я мечтала, чтобы мы хоть на день оказались где-нибудь одни, чтобы дежурный не ходил за стенкой... чтобы вообще никто не ходил, и не надо было утром вставать на построение. Правильно говорят: осторожнее проси что-нибудь у Бога, потому что ты рискуешь получить именно то, что просишь...

До утра они почти не спали. Сначала не могла успокоиться Аля, потом ее любимый вдруг ожил и начал рассказывать о том, что после увольнения перебрался с семьей к родителям (это недалеко, маленький поселок на берегу Байкала), попытался там открыть собственное дело, но ничего не вышло, и тогда он устроился в фирму по монтажу и установке систем спутникового телевидения. Сначала дело шло на ура, но потом то ли конкуренты задушили, то ли спроса достаточного не было — контора начала потихоньку прогорать. Месяцами задерживали зарплату, а потом и вовсе разогнали половину сотрудников, оставив лишь технарей да пару рекламных агентов. Жена в это время защитилась и как-то незаметно и плавно сделалась вдруг известным в своих кругах человеком, завела иностранных друзей по переписке, целыми днями сидела в Интернете и получила-таки долгожданное приглашение в Гамбург — сначала на одну конференцию, потом на другую, а после — уже и насовсем...

— А я тоже — известный человек, — заметила Аля, позевывая. — Книга у меня вышла.

— Как — книга? — безмерно удивился Голубкин. — Твоя? Которую ты написала?..

— Ну да. Сборник рассказов, называется "Сбой в пространстве". В сентябре продавать начали. А все ты: пиши, пиши.... Вот и пишу.

— Сашка! — он откровенно обрадовался. — Видишь!.. Я чувствовал, что это твое. А о чем рассказы-то?

Она задумалась и вдруг фыркнула от смеха:

— По большому счету, о тебе. Там и "Титаник", и все прочие... Ты ни одного не читал?.. Ладно. Если все будет нормально, пришлю тебе в Гамбург книжку с дарственной надписью...

— Саш, я не поеду в Гамбург.

— Юр, — Аля положила голову ему на плечо. — Это все ерунда. Ты так говоришь потому, что рад меня видеть, и вообще.... А потом подлечишься, отойдешь и будешь жалеть о том, что сказал. Германия — не Россия, там тебе больше понравится. И мне не надо... ну, из жалости или еще почему-то. Я тебя люблю и буду любить, просто на расстоянии... Жарко как, что-то мы с тобой перестарались с этими брикетами. Дай-ка, я свитер сниму...

Юрий Евгеньевич подвинулся и вдруг поймал ее руку и схватил со столика свечу:

— Саша!.. Это что?

— Где? — Аля удивленно глянула на свое запястье. — А-а, это... это ничего, — она отняла руку и стала аккуратно складывать свитер. — Это моя дурь. Жить однажды расхотелось, я же не знала, что у нас... что у меня ребенок будет. Как узнала — все, никаких больше фокусов. Не смотри на меня так.... Ну, не могу я без тебя, что ж делать!..

Он что-то сказал — неслышно.

— Что-что, Юр?

Опять неслышно, одними губами.

— Ась? — Аля засмеялась. — Помнишь — "Ась?". Я тогда тебе в ухо заорала...

— Я говорю: я тоже, — объяснил Юрий Евгеньевич.

— Что ты — тоже?

— Тоже не могу.... Ох, Господи, голова кружится... обними меня, и давай спать. Главное, утром проснуться, а дальше разберемся...

На рассвете, когда синяя муть за окном сделалась белой, Але пришлось сломать вторую ампулу: боль вернулась, и ее любимый корчился на кровати, стараясь не стонать и потому громко дыша сквозь зубы.

Потом она добросовестно обыскала захламленную комнатку, нашла в каком-то шкафу старую банку растворимого кофе, выгребла со дна чайную ложку порошка и радостно бросилась греть на печке воду:

— Смотри! Сейчас я тебе завтрак приготовлю! Ты вчера шоколадку так и не съел, на утро тебе осталось... Милый, как ты плохо выглядишь, сразу же тебя в больницу повезем...

— Шоколадку делим на двоих, — сказал Голубкин. Лекарство уже действовало, боль отпускала, и он улыбался. — А знаешь, что будет самое страшное, Сань? Если вертолет не прилетит. Мало ли, обманут твои ребята. Или метель не кончится.

— Уже кончилась, — Аля выглянула в окно. — Так что не бойся. Кофе сейчас попьем, и я на улицу пойду — ждать. Дать тебе сигарету? Не курил, небось, все эти дни. Так же, как и не ел.

— Не надо. Я брошу, наверное, — он осторожно повернулся на бок и блаженно закрыл глаза. — Ой, балдеж.... Как здорово, когда ничего у тебя не болит... Я вот сейчас представляю такое же утро, только без тебя. Лежу один, мне все больнее и больнее, а потом я беру вон ту ракетницу и.... Чтобы не мучиться. И нашли бы меня тут только весной.

— Ты что, удовольствие получаешь от таких фантазий?! — Аля неподдельно возмутилась. — Ракетница нам нужна для дела, а не для дури. Чтобы с вертолета нас с гарантией заметили. А то еще, не дай Бог, покружат и улетят обратно.

— А все-таки, Саш, к а к ты меня нашла? Я в чудеса не верю. Ты была в Казанском? Общалась с моим бывшим начальником? Или какой-то другой способ придумала?..

Она не ответила, прислушиваясь. Где-то очень далеко родился новый звук, странный, напоминающий клекот большой хищной птицы. Он приближался, становился отчетливей, и через секунду сомнений в том, что он не мерещится, не осталось.

— Юра! Это вертолет?.. Слышишь — там?.. Вертолет, да? — Аля вскочила, схватила с полки тяжелую ракетницу и побежала к двери. — Я сейчас!..

— Куртку надень, чудо! — Голубкин вдруг сморщился и закрыл лицо рукой. Со стороны могло показаться, что он смеется, хотя в ситуации не было ничего смешного. Вертолет, конечно, летит, но надо ведь еще привлечь внимание летчика Саши, а потом придумать, как поднять на борт больного... Целое дело. По лестнице не получится, а есть ли у ребят трос? И вообще, умеют ли они делать такие вещи? Геологи-то, которых им приходится возить, — люди здоровые, сами, небось, лазают, как макаки. Над чем тут смеяться?..

Аля оглянулась, недоумевая. И неожиданно поняла: он вовсе не смеется. Он плачет.

* * *

— Все нормально, успели. Хотя летчик ваш — хамло. Голос еще повышает... Я не могу работать быстрее, чем работаю, — седой доктор, похожий своими шикарными усами одновременно на подполковника Старостенко и на Деда Мороза, оглядел Алю с ног до головы. — Можете зайти на пять минут, поговорить со своим другом. Бокс четырнадцать.

— А потом что? Резать будете?.. — она сжала в карманах кулаки.

— Не резать, а оперировать, — врач почему-то обиделся. — Режут мясники, а тут больница, к вашему сведению. Только я не знаю — насчет операции. У него...

— Только без латыни! — Аля поморщилась. — Представьте, что я круглая дура, и объясните нормальными словами.

— Нормальными словами — у него камни в обеих почках, а теперь началось еще и гнойное воспаление. Кто делал ему уколы? Вы?.. Не умеете — не беритесь, синяков понаставили.... Хотя, конечно, обезболить было надо, это штука противная.... В общем, операция будет, но гарантий я не даю. По большому счету, трансплантация нужна.

— Я же вас просила, без латыни!

Доктор раздул ноздри:

— Газеты надо читать, девушка. "Трансплантация" — это пересадка органа от одного человека к другому. Теперь понятно? А банка донорских органов у нас нет, тут вам не Москва. Будем, конечно, искать, а пока на аппаратах его подержим. Если вы можете помочь — давайте, звоните знакомым врачам или куда хотите.... Без почек человек жить не может.

Аля вскинулась ответить, но он погасил ее порыв движением руки:

— И прошу помнить о том, что на днях — Новый год. Не думаю, что кто-нибудь сейчас согласится. У него родственники есть?.. Лучше всего, конечно, пересаживать от родственника, тогда вернее приживется...

— Да! — она горячо закивала, почему-то совсем ни о чем в тот момент не думая, кроме своей на редкость удачной фамилии. — Конечно, есть! Я — родственник. Я его дочь. Посмотрите его паспорт, там должны быть записаны дети... Меня зовут Голубкина Александра Юрьевна. Сейчас... — Аля полезла в рюкзак. — У меня паспорт в гостинице остался, с собой только пропуск на службу, но он тоже с фотографией! — впервые в жизни она врала так нагло и так чертовски убедительно. — Смотрите!..

Врач взял в руки аккуратный картонный прямоугольник с черно-белой фотокарточкой, повертел его, прочел: "Голубкина... угу" и вернул обратно:

— Вы сами-то понимаете, что делаете? У вас останется одна почка. Если в ней когда-нибудь появятся камни, шансов у вас будет ровно на пятьдесят процентов меньше, чем у обычного человека. Дети у вас есть?

— Да, сын, — Аля убрала пропуск и зачем-то встала почти по стойке "смирно", задрав подбородок кверху и преданно глядя доктору в глаза. — Скоро шесть лет. Второго рожать я все равно не собираюсь. Так что режьте смело.

— Мне ваш героизм не нужен! — сердито проговорил он, встопорщив усы совсем как Староста. — Тоже мне, солдат Джейн.... Шесть лет, говорите? А вам сколько?

— Двадцать... два! — вовремя вспомнив возраст своей неведомой "сестренки", ответила Аля. — Ранняя, так сказать, пташка.

— Вы замужем?

"А вдруг нужно согласие мужа?.. — она чуть не вскрикнула от испуга. — Женька же никогда не согласится...".

— Нет, доктор, он меня беременную бросил. Ушел в армию, а потом не вернулся, он... по контракту остался служить, в погранвойсках...

"Где ж ты, Александра, так врать-то научилась? — Аля вдруг удивилась самой себе. — Писатель-то ты писатель, но не до такой же степени... Беременную бросил, погранвойска... во блин, разошлась!".

Врач глядел на нее с сомнением:

— А обручальное кольцо что, просто так носите?..

И тут Остапа понесло.

— Да! — всхлипнув, сказало с надрывом юное дарование. — А что ж мне делать?.. Все так смотрят, особенно когда я с ребенком... как на проститутку! А я не виновата, я его любила... а он... — из глаз у нее хлынули самые настоящие слезы. — Что вы меня допрашиваете? Думаете, вспоминать не больно?..

Кажется, Аля немного перестаралась, потому что ее собеседник вдруг смутился, достал из кармана белоснежного халата крохотную расческу и принялся чесать свои усы, угрюмо глядя в сторону:

— Извините, девушка... Профессиональный цинизм. Человек хочет папе помочь, а я стою и изгаляюсь.... Все, вы меня убедили. Группа крови у вас какая?

Это был удар. Аля заморгала, панически пытаясь сообразить, что ответить. Свою группу крови она, конечно, знала, но не зря же Женя в свое время говорил о резус-конфликте. Если отец маленького Юрки — майор запаса Голубкин, значит, с ним у нее резусы тоже разные. А это скорее всего означает, что пересадка невозможна, ведь даже кровь при разных резусах переливать нельзя, а тут не кровь, тут почка целая...

Отчаяние уже положило свою сухую и отвратительную руку ей на плечо, приговаривая: "Остынь, ничего у тебя не получится...", но Аля вдруг с силой сбросила ее и совершенно спокойно покачала головой:

— Не помню.

— Как — вы не помните?! — доктор чуть ногой не топнул от возмущения. — В армии служите, а группу свою не помните?!.. Господи, а что вы вообще помните в этой жизни?

"Я помню одно, усатый: Юрку мне надо спасти. Если я сейчас скажу тебе, что кровь у меня "первая, положительная", ты можешь послать меня на три буквы и, вероятно, будешь прав — с медицинской точки зрения. Ты пошлешь меня, я побегу искать другого донора, а время мы потеряем, и он либо умрет, либо останется калекой после твоих "аппаратов". Я не знаю, чего хочу добиться своим враньем. Просто мне к а ж е т с я, что сейчас так надо...".

— Идите в лабораторию, восьмой кабинет, — доктор раздраженно убрал расческу и поправил воротник халата. — Сдайте анализы. После, с результатами, подойдете ко мне, я буду в ординаторской. Только, ради Бога, побыстрее. У меня еще двадцать три пациента не осмотрены и две операции по плану...

Аля повернулась и пошла, глядя в какую-то дальнюю точку коридора. В общем-то, все кончено. Зачем туда идти? Надо звонить в Москву, Таньке, просить, чтобы тряхнула знакомых врачей... есть же где-то этот "донорский банк", может, получится...

У двери в лабораторию она остановилась и уткнулась лбом в холодную крашеную стену. Коридор был пуст, лишь где-то вдалеке две женщины в белом спорили, размахивая шелестящими бумажками, да худенький подросток в больничной одежде играл сам с собой на подоконнике в шахматы, попутно ощипывая жидкую герань. Пахло хлоркой, сыростью, вареной капустой и еще чем-то неприятным и затхлым, чем может пахнуть только в хирургическом отделении, под которым по иронии судьбы находится морг.

Аля повернулась к стене спиной и сложила руки на груди. Ну, хорошо. Допустим, резусы разные. А если нет? Хочется же все-таки надеяться.... Пусть даже мальчик — не его сын, Бог с этим, главное, чтобы он жил...

Маленький Юрка однажды задал ей вопрос: "Мама, а когда люди умирают, они попадают под землю или на небо?". Она тогда растерялась и ответила: "Скорее всего, они остаются среди нас, просто мы их не видим". "Живут на полянах? — уточнил мальчик. — Но та душа ведь не умерла, я точно знаю".

Да, эта душа жива. И надо сделать все, чтобы самого плохого не случилось. Не может быть, чтобы все это было зря. Не бывает незаконченных чудес, это была бы самая огромная несправедливость в жизни...

За дверью зазвонил телефон, и спокойный женский голос деловито заговорил с кем-то: "Да, Анатолий Иванович... хорошо... донор? Для кого? Ага, ага... Конечно, будет максимально быстро. Нет, пока не пришла. Хорошо, я ее жду, Анатолий Иванович...".

"Юра, — позвала Аля, зажмурившись, — ну, помоги мне, ты же все умеешь. Сделай так, чтобы я хоть ненадолго стала такой, как ты, чтобы я стала тобой, чтобы часть меня прижилась в тебе! Сделай это, спаси самого себя — и меня за компанию! Я все равно не смогу жить, если...".

Худенькая, почти прозрачная женщина в лаборатории сидела на аккуратным квадратным столиком и что-то писала мелким почерком в журнале.

— Голубкина? — переспросила она. — Родственница больного?

— Дочь, — Аля сжала зубы и уселась на застеленный клеенкой стул.

— Имя, отчество? — женщина глянула на нее холодными, как покрытое изморозью стекло, глазами.