Посмотрел на себя в зеркало, изучая лицо, которое знал всю свою жизнь. Последний раз для всего, даже для самых простых вещей. Здесь, в этом теле, в этом месте, он все еще был самим собой. Но кем он станет потом? Сегодня он уже набрался храбрости, чтобы разнести себя в клочья, и в награду получил вот это, всю эту чушь в духе "Алисы в Стране чудес". Сможет ли он пройти через это еще раз?
Конечно, если он струсит, то это произойдет на глазах у Майкла и тех странных сущностей, которые наблюдают за ним.
Мейленфант свирепо ухмыльнулся. К черту все. Он проверил, не застряли ли в зубах кусочки арахиса, и вернулся в комнату.
Майкл уже надел свой детский скафандр и разложил на кровати скафандр Мейленфанта рядом с рубашкой и брюками, которые тот не стал надевать. Компоненты скафандра — нательный комбинезон, термобелье, наружный слой, перчатки, шлем и ботинки — выглядели неземными и совершенно неуместными в этой обыденной обстановке. И все же, подумал Мейленфант, скафандр был самой нормальной вещью во всей этой чертовой комнате.
— Нам понадобятся скафандры?
— Если мы пойдем вот так. Если вы предпочитаете...
— Черт, нет. — Мейленфант быстро облачился в скафандр.
Майкл подошел к нему с ручкой, которую взял со стола. — Вам нужно кое-что записать.
— Что записать? Ой. Ладно. — Мейленфант вздохнул и напряженно согнулся в своем скафандре. — Что, если я совершу ошибку?... Неважно.
Он торопливо написал заметки и прикрепил их туда, где, по его мнению, они должны были быть. А если и ошибся, пусть какой-нибудь другой ублюдок разбирается с этим.
Он надел перчатки и шлем и направился к двери вместе с Майклом. Когда они добрались до двери, застегнул свой собственный скафандр и загерметизировал скафандр Майкла, а затем провел быструю диагностику систем ребенка.
Они повернулись лицом к двери. Майкл протянул руку и неуклюже распахнул ее.
Коридор исчез. Там парил портал с синим кольцом, обрамляющим темноту.
— Будет больно?
— Не больше, чем обычно.
— Отлично. Майкл... Я видел будущее. На что оно было похоже?
Майкл сделал паузу. — Огромное. Первоначальное. Вне контроля. Новые умы появлялись мощными волнами.
— Как Африка, — сказал Мейленфант. — Мы всегда думали, что будущее будет таким же, как Америка. Чистым, незаполненным и ждущим, когда его наполнят. Я всегда так думал. Но наше прошлое — это Африка. Темная и глубокая. Таким было и наше будущее.
— Да, — сказал Майкл.
Мейленфант собрался с духом и повернулся лицом к порталу. — Опустить забрала, — сказал он.
Майкл опустил золотой визор, скрыв лицо. Мейленфант увидел в визоре отражение синего кольца портала. Затем Майкл протянул руку, как сын, тянущийся к отцу. Мейленфант взял его за руку. Пальцы ребенка утонули в его грязной перчатке.
Они шагнули вперед. Последовала синяя вспышка, мгновенная мучительная боль...
— и Мейленфант поплыл в невесомости. Мгновенный переход к нулевой гравитации был подобен падению с обрыва, и ему пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы не выплюнуть арахис.
Его окружали терпеливые звезды: вверху, внизу, вокруг — созвездия детства, дополненные яркими, неподвижными огнями глубокого космоса. Внизу виднелся единственный яркий блик. Солнце? Это был точечный источник света, отбрасывавший резкие тени на их скафандры.
Он все еще держал Майкла за руку.
— Вы в порядке? — спросил Майкл. Его сиэтлский акцент напоминал треск радиопомех. — Если вам станет некомфортно...
— Все будет хорошо. На что мы смотрим, Майкл? На солнце?
— Да. Мы вышли из плоскости эклиптики. То есть находимся где-то над северным полюсом Солнца. На расстоянии примерно в пять астрономических единиц. В пять раз дальше, чем Земля от Солнца, примерно на таком же расстоянии от Солнца находится Юпитер. Сорок три минуты со скоростью света. Что вы хотите увидеть?
— Землю.
— Тогда смотрите. — Майкл указал на ничем не примечательный участок неба.
Мейленфант посмотрел в указанном направлении и увидел звезду, искру, которая могла быть бледно-голубой, и рядом с ней — менее яркую звезду.
И вдруг перед ним возникла Земля, плывущая в пространстве, с океанами, пустынями, облаками и льдами, такая же, как всегда. Вокруг нее кружили и дрейфовали по морям искры света: корабли, люди, города.
Он почувствовал комок в горле. — О боже, — сказал он.
— Мы примерно на двести лет в будущем. В нашем будущем.
— Дата катастрофы Картера. Значит, предсказание Корнелиуса сбылось. Он был бы доволен...
— Мейленфант. У нас мало времени. Если хотите вернуться в прошлое, чтобы все изменить, то это должно произойти сейчас.
Он парил в космосе, раскинув руки, как морская звезда, и думал об Эмме.
Он прошептал: — Как мне это сделать?
— Просто скажите мне, чего вы хотите.
— Я буду помнить?
— Сознание охватывает многообразие.
Не знаю, хватит ли у меня сил, — подумал он.
— Она меня забудет. Правда ведь, Майкл?
— Я всего лишь ребенок, — сказал он. — Откуда мне знать?
Решать тебе, Мейленфант. Оставить ее себе или вернуть ей жизнь.
— Сделай это, — прошептал он.
... И вселенная закружилась вокруг него, линии вероятностей забурлили, сплетаясь в новые узоры из правды и вымысла, и он вцепился в мальчика.
Эмма Стоуни:
Смерть всегда меня завораживала. Наверное, с тех пор, как умер мой отец. Я была совсем ребенком. Бесконечные медленные ритуалы похорон и траура, жуткая возня с телами, их упаковкой и одеванием. Мы, люди, словно пытались хоть как-то обуздать этот ужасный произвол, смягчить его неотвратимость.
Но для меня эта неотвратимость наступила, когда тело моего отца наконец опустили в землю и я поняла, что оно перестало двигаться — навсегда. Помню, мне хотелось забраться в могилу, откопать его и каким-то образом вернуть к жизни еще ненадолго. Но даже в восемь лет я понимала, что это невозможно.
Все эти церемонии нужны для того, чтобы удовлетворить потребности живых. Но в основе любых похорон лежит главная тайна: разумное, сознательное существо перестало существовать. Это жестокая реальность, с которой наша культура просто отказывается сталкиваться, — реальность смерти для умирающего.
И вот в чем заключается реальность моей жизни, Маура: если бы я села на тот космический корабль вместе с Мейленфантом, если бы полетела с ним на астероид, то была бы сейчас мертва, как и он.
Но я не полетела. Я скучаю по нему, Маура. Конечно. Каждую минуту каждого дня. Я скучаю по его смеху, по тому, как от него пахло высокогорной пустыней, даже по тому, как он управлял моей жизнью. Но его больше нет.
В общем, поэтому я и соглашусь на эту работу. Луна, говорите?
Маура Делла:
Для Мауры, которая никогда не была на Луне и теперь уже никогда не полетит туда, Луна висела в небе над Вашингтоном, как и прежде, а шрам от неудавшейся атаки был невидим невооруженному глазу. В своем кабинете она просматривала трансляцию НАСА, собранную с камер "Хаббла" и лунных спутников, с изображениями ничем не примечательного артефакта-пузыря на поверхности кратера Тихо.
В конце концов, если бы все сложилось немного иначе, Маура Делла могла бы оказаться там, когда все пошло наперекосяк. Она бы сама, а не ее посланница, попала под перекрестный огонь.
Но по мере того, как инцидент на Луне уходил в прошлое, жизнь продолжалась. Паника утихает, даже когда данные сгорают, — подумала она. — Круутни и даже Луна — это всего лишь далекие каменные глыбы.
Маура попыталась сосредоточиться на работе.
Вот самооправдывающийся отчет Ливерморской национальной лаборатории имени Лоуренса о технологии создания экзотического оружия, которое они назвали ЛСЭ, — лазерами на свободных электронах. На эту технологию была потрачена немалая часть федерального бюджета, и она была опробована на Луне, но потерпела сокрушительный провал. Основой ЛСЭ является циклотрон — замкнутое кольцо, которое можно использовать для ускорения электронов. Хотя электроны не могут двигаться со скоростью, превышающей скорость света, казалось, что нет предела энергии, которую можно в них вложить. И эта неограниченная энергия была главным преимуществом технологии ЛСЭ перед традиционными лазерными технологиями, например, химическими. Авторы отчета с самоуверенностью технократов отметили, что ЛСЭ должен был стать идеальным оружием для ведения войны в вакууме: на околоземной орбите или на Луне.
Но это не удалось. ЛСЭ сожгли дотла лунную базу и купол "Нетландии". Но это даже не задело каплю искривленного пространства, или что бы это ни было, которая приютила детей — и, по-видимому, продолжает укрывать их даже сейчас, когда она, словно капля ртути, лежит среди обломков поля битвы при Тихо.
Все это чушь собачья. ЛСЭ был просто еще одним волшебным мечом в длинной череде подобных мечей, технических решений, которые должны были сделать мир лучше и безопаснее и которые, конечно же, всегда терпели неудачу.
Не закончив отчет, она отправила его в мусоросжигатель.
Это была необычная, написанная от руки коллегой записка с изложением слухов о самом президенте, которые Маура уже слышала. Маура знала, что Уиттакер всегда был склонен к мрачной религиозности. Похоже, это было одним из условий его избрания в нынешние неспокойные времена. Теперь он погрузился в апокалиптическую депрессию, из которой, как говорили, его пытались вытащить команды электронных терапевтов и человеческих аналитиков. То, что человек, держащий палец на ядерном спусковом крючке, должен верить, что мир неизбежно обречен, что жизнь не стоит того, чтобы жить, что с таким же успехом можно покончить с этим прямо сейчас, вызывало беспокойство. Как ни странно, одним из положительных побочных эффектов "Костра" стало то, что теперь можно было рассчитывать на конфиденциальность в большей степени, чем раньше, и подобная информация и домыслы получили более широкое распространение...
В дверь тихо постучали. Полицейские из "Костра". Она поспешно сожгла записку и впустила их.
Они приходили примерно каждый час, в разное время. На этот раз ей пришлось пройти проверку на наличие записывающих устройств. Проверка была быстрой, тщательной и без тени юмора.
Все это было частью "Костра" — масштабной общенациональной, а на самом деле международной, операции по уничтожению документов и данных.
Мауре было запрещено хранить записи дольше одного календарного дня. Все должно было быть написано от руки и сожжено после использования; не разрешалось даже делать копии на копировальной бумаге. Федеральные архивы — все, что имело отношение к Бутстрэпу, "синим" и феномену Картера, — сжигались или уничтожались.
Даже за пределами федерального правительства изымались и уничтожались записи и бумажные архивы, связанные с различными инцидентами. Для уничтожения компьютерных записей использовались программы анализа данных, как легальные, так и нелегальные.
Конечно, были и автономные устройства, до которых нельзя было добраться ни одним из этих способов. Но и с ними разбирались. Например, существовали способы контролировать работу компьютеров в зданиях, используя водопроводные трубы в качестве гигантских антенн. Военные выдвигали даже безумные предложения в духе "Звездных войн", например, залить всю планету пучками частиц, стирающими информацию с магнитных носителей.
Все это наносило колоссальный ущерб экономике, и по сравнению с этим тот день, когда индекс Доу-Джонса преодолел отметку в 100 000 пунктов, взорвав при этом все хранилища компьютерных индексов, казался сущим пустяком.
Однако цель была проста. Нужно было уничтожить все записи о центре "синих" в Неваде, о ядерной зачистке, о Круутни, о битве на Луне.
Физические улики могли сохраняться десятилетиями. Но было крайне важно, чтобы не осталось никаких свидетельств, которые могли бы опровергнуть официальные версии, состряпанные ФБР: большую ложь о вышедшем из-под контроля армейском офицере, о террористическом захвате заложников в Неваде, попытка разрешения которого закончилась трагически, о мощном случайном взрыве, уничтожившем сугубо научную лунную базу НАСА, и так далее.
Конечно, даже если бы все записи были уничтожены, правда все равно осталась бы в умах и сердцах тех, кто был причастен к этим событиям. И поэтому все, кто обладал хоть какими-то значительными знаниями, особенно те, включая ее саму, кто действительно видел Невадский центр и был свидетелем провалившейся операции по "зачистке", находились под особым вниманием. Были публичные судебные процессы, на которых они были вынуждены отрицать правду о Картере, Круутни, "синих" и всем остальном. Даже после этого ее обыскивали при входе в здание и выходе из него, и она знала, что находится под пристальным и постоянным наблюдением.
Но все же, пока существуют воспоминания, как можно быть уверенным, что никто из них до конца своих дней не предаст великую ложь? Подавленная Маура могла представить, что где-то в лаборатории ФБР даже сейчас разрабатывают ужасный высокотехнологичный метод очищения сознания, в котором уважение к объекту исследования было бы гораздо менее важным, чем эффективность. И всегда существовал самый простой способ: пуля в затылок...
На самом деле, уже ходили слухи о "самоубийствах". Люди умирали за то, что они знали, за то, что они помнили.
У "Костра" было две цели. Первой было просто сдерживание толпы. Бурная реакция на безумные передачи Мейленфанта о видениях будущего, посланиях о временных парадоксах и предсказаниях скорой гибели заставила власти по всей планете настороженно относиться к тому, как отныне обращаться с подобной информацией. Откровенно говоря, не имело значения, что через неделю, начиная со вторника, наступит конец света; пока кто-то должен был продолжать подметать улицы. Таким образом, информация Мейленфанта умалялась, высмеивалась, фальсифицировалась, чтобы выглядеть как неуклюжая мистификация, и в конце концов, как обещали электронные психологи, любой, кто цеплялся за плохие новости из будущего, начинал походить на Кассандру: обреченную знать будущее, но бессильную что-либо с этим сделать.
Не всех можно было одурачить всем этим. Но суть была не в этом. Истинной целью "Костра" было обмануть будущее. Было важно, чтобы собранных в наследство будущим историкам свидетельств было недостаточно, чтобы доказать, что жители Америки двадцать первого века воевали со своими детьми.
Несмотря на личные трудности и ущемление различных прав, Маура поддержала этот масштабный проект. В конце концов, это был вопрос национальной безопасности. Более того, это было важно для будущего самого вида.
Правительство США, казалось, вступило в войну с неопределимыми сверхсуществами будущего. Единственным оружием, имевшимся в его распоряжении, был контроль над информацией, которая должна была передаваться будущим поколениям. И правительство использовало все доступные ресурсы для реализации этого проекта, пытаясь застать врасплох тех, кто жил ниже по течению, еще до их рождения.
Эта битва не была совсем безнадежной. Как указывали некоторые ученые, в истории уже были прецеденты. Почти вся история — это тщательно продуманная мифология, которую использовали в целях пропаганды или для формирования наций. Авторы Евангелий превратили ничем не примечательную историю о плотнике и проповеднике из Назарета в инструмент, с помощью которого можно было формировать души людей вплоть до наших дней и даже дальше. Разве современное правительство США, располагающее всеми необходимыми технологиями и знаниями, не могло бы добиться гораздо большего?
