Она ещё что-то говорила, но Этьен, заворожённый зрелищем трогательных сбитых коленей и нежной, бело-розовой кожи её ног уже не разбирал произносимых ею слов. Как во сне, он прикоснулся дрожащими пальцами к ссадинам и, едва ощутив тепло этого волшебного тела, уже не мог остановиться. Руки его скользнули по её бедрам, теряя остатки самообладания, он припал пересохшими губами к её коленям. Последнее, что он слышал отчётливо, был испуганно-удивлённый возглас Регины и её слабеющий стон.
И время остановилось. Исчезло всё, кроме благоухающей кожи и трепещущей, дарящей почти болезненное наслаждение женской плоти. Дикое, необузданное желание захлестнуло Этьена, заставив отступить и болезнь, и душевные муки, и голос разума. Висящее на стене распятье и открытый на середине молитвенник были бессильны в борьбе со всемогущей и всевластной женской красотой, с живым телом. Этьен таял, как восковая свеча, под страстными, долгими поцелуями желанных губ, под искусными ласками гибких рук. Рыжие кудри падали ему на лицо, нежные груди сами ложились в его ладони, длинные ноги обвивались вокруг его чресел — и не было в мире силы, способной заглушить ревущее в крови желание.
Это была не та греховная, плотская связь с женщиной, в которые он вступал по приказу ордена, чтобы получить нужные сведения, деньги, влияние. Это было не ублажение скучающих избалованных прелестниц, древний животный инстинкт на службе ордена. Это было веление сердца, но не разума. Крик взбунтовавшейся плоти, заглушивший монотонные молитвы и данные тысячелетия назад обеты.
На рассвете у Этьена Виара была только одна молитва — имя Регины, одна святыня — её чарующее лицо, один закон — её слово. Всё, что Этьен любил, он поднимал на недосягаемую высоту и преклонялся перед этим со всей преданностью своей страстной души, порой граничащей с фанатизмом. Но если в ордене он был всего лишь одним из слуг Господа и Церкви, то рядом с Региной он сам чувствовал себя всемогущим властителем и богом, потому что у этой беззащитной, слабой женщины не было над земным миром ни власти, ни силы, кроме её обезоруживающей красоты. Этьен, как ему казалось тогда, был её единственной защитой и опорой среди окружавших её лжи, предательства и похоти. Регина полностью зависела от его воли.
Она уже ушла, а у него в ушах не замолкали её слова: "Король и его мать поклялись расправиться со мной. Я не знаю, что меня ждёт. Брат решил спрятать меня на время у моего жениха, но я не могу скрываться вечно. Кто знает, может, я уже никогда не увижу вас! Быть может, эта ночь станет последним подарком судьбы в моей жизни. Я пришла проститься с вами. Ведь вы тоже не забудете всё, что сегодня было между нами?". Сама мысль о том, что это полночное безумие уже никогда не повторится, что он никогда уже не увидит её несравненного лица, никогда не коснётся её трепещущего тела, была для него невыносима. Ему легче было сгореть в аду, чем смириться со скорой гибелью своей возлюбленной. Все сомнения, все страхи рассеялись, как рассеивается ночная тьма на рассвете. Любовь графини де Ренель стоила того, чтобы отдать за неё жизнь, более того — заплатить бессмертной душой.
Мадам Беназет, давно уже заподозрившая неладное, с облегчением вздохнула, когда её любимица явилась на рассвете неизвестно откуда, замёрзшая, как нищий под мостом, но зато довольная и цветущая. Она первым делом потребовала горячей воды и нагретых полотенец, потом, приведя себя в порядок, плотно позавтракала с аппетитом, которого хватило бы на троих здоровых мужчин, и, благодарно чмокнув кормилицу в обе щеки, завалилась спать. Франсуаза велела служанкам ходить на цыпочках и говорить шёпотом, а ещё лучше — онеметь и научиться летать по воздуху, и, пообещав самой себе, что вечером устроит своей девочке допрос с пристрастием, отправилась на кухню печь любимый пирог Регины.
На кухне, как всегда, судачили горничные Николетта и Марианна и конюший графа Жозеф. Разумеется, главной новостью недели было самоубийство невесты графа. Мадам Беназет появилась как раз в самый разгар спора: горничные искренне оплакивали молоденькую красотку, а Жозеф утверждал, что Анна никак не была бы достойной парой его хозяину. Увидев кормилицу графини, он тут же призвал её в свидетели.
— Мадам Беназет, вы женщина всеми уважаемая и необычайно мудрая. Вот и рассудите нас. Я объясняю этим двум курицам, что баронесса ничего особенного из себя не представляла и что женитьба на ней со стороны графа была чистой блажью! А что она утопилась — так туда ей и дорога. Самоубийц господь наш и святая церковь не жалуют и прощения ей теперь на том свете не дождаться!
— Женитьба хозяев — не нашего с тобой ума дело, — сурово отрезала Франсуаза, — а что до баронессы, так тут моё мнение таково. Девица эта нашему графу и в подмётки не годилась. Она, конечно, и хороша собой была, и нравом и статью вышла, да и, как никак, кузиной его сиятельству графу Филиппу приходилась, а только всё одно — не пара. Кому другому бы ещё и подошла, а в этом доме рядом с госпожой Региной её бы и не заметил никто. Года бы не прошло, как наш граф её стыдиться бы начал. Всё одно счастья ей на роду не написано было. Сук надо по себе рубить, тогда и топиться не захочется.
— Ах, какие вы бессердечные! — всхлипнула Николетта, — Госпожа баронесса была так молода, так хороша собой! Вы просто помешались на хозяйке и кроме неё никого не видите. Вы не видите даже того, что она стала сущей ведьмой!
Внушительная затрещина от мадам Беназет заставила Николетту замолчать. Зато дерзкая Марианна молчать не намеревалась. Срывающимся от волнения голосом она выдала, всё что думала:
— Да вы что, совсем ослепли все! Может быть, баронесса и не была столь красива и родовита, как наша графиня, но сердце у неё было доброе, а душа чистая! Тётушка Франсуаза, глядя на тебя признаёшь правоту поговорку, что любовь слепа. Госпожа наша и раньше-то голубиным характером не отличалась, а теперь уж от неё совсем житья не стало. То ей не так, это не эдак, чуть что — так глазищами полыхнет, уж лучше бы прибила, ей богу, не так страшно! А уж как она своему духовнику голову заморочила, так тут только ленивый язык не чешет!
— Это не грех, — подал голос насмешник Жозеф, — это милость, оказываемая сознательными прихожанками святым отцам. Вот ты, Марианна, что сделала в своей жизни для святой церкви? То-то же, что ничего. Оно, конечно, там всякие сборы и милостыни, десятины да налоги, ну так за это тебя и причастят, и исповедуют, и обвенчают, и в последний путь спровадят. А вот лично ты о ком-нибудь из монахов этих разнесчастных подумала? Каково им во цвете лет себя лишениям подвергать? О! молчишь! А они ведь то же люди! Вам, женщинам, где уразуметь, что такое — воздержание.
— Да уж, можно подумать, будто тебе, охальнику, оно знакомо! — с ядовитой усмешкой процедила Николетта, которой он прохода не давал.
— Цыц, разговорились больно много! — грозно рявкнула мадам Беназет. — Нечего в господские дела нос совать да в чужие спальни подсматривать. Видно, действительно, мало работы у вас, если находите время сплетни собирать! А если кому не нравится хозяйка, так можно в одну минуту расчет попросить. В этом доме силком ни одну посудомойку не держат. Так что прикуси язык, Марианна, и благодари бога за то, что послал тебе госпожу графиню!
Горничные угрюмо переглянулись, однако спорить дальше не осмелились, да и Жозеф придержал крутившиеся на языке солёные шуточки.
В полдень Регина, злая как легион чертей и взвинченная до предела событиями последних дней, нанесла визит на улицу Де Шом, дабы сообщить герцогини Монпасье, что миссия прошла успешно и вечером Этьен Виара придёт к кардиналу за тем самым письмом. Но не смотря на то, что всё задуманное ей удавалось и пока сходило с рук, на душе у неё было неспокойно и тяжело. Голова горела, как в огне, и сердце взбесившимся зверем колотилось в груди, кровь в венах ныла и звенела, словно просилась на свободу. Столько событий свалилось на её слабые плечи в последнее время, столько сил было потрачено на то, чтобы подчинить своей воле Шарля и Этьена, разыгрывать по несколько представлений за день, ежечасно меняя маски — одна для Филиппа, другая для Луи, третья для монаха, четвёртая для всего Лувра. Регина уже начала забывать, какая же из них настоящая. Она злилась на саму себя, потому что добивалась, кажется, всего, чего хотела ненасытная её душа, но почему-то это не приносило ей ни радости, ни покоя, ни простого удовлетворения. И всё чаще ей казалось, что она раздваивается. Одна Регина, чистая, впечатлительная, радостная, которая приехала солнечным весенним днём в Париж, оставалась где-то за спиной, превращаясь в бледный призрак, печально глядящий вслед из осенних виноградников Бордо. Другая, честолюбивая, жестокая и необузданная в своих желаниях, родившаяся в её сердце в тот день, когда в него ворвалась безумная любовь к родному брату, безоговорочно и упрямо шла к своей цели, круша чужие жизни, совершая страшные грехи и роковые ошибки, сжигая дотла все мосты за собой.
Эта новая Регина радовалась вместе с Екатериной-Марией в предвкушении победы над Валуа и, заливаясь беспечным смехом, рассказывала о том, как легко попался на вечную женскую уловку влюблённый иезуит. Это она торжествовала победу — не суть важно, какой ценой одержанную — над слабой и безобидной Анной Лаварден. Они с Екатериной-Марией строили грандиозные планы, подшучивали над кардиналом Лотарингским и пили густое, как кровь, чёрно-красное вино.
Домой Регина вернулась уже в сумерках. Голова была пустой и звенела не то от усталости, не то в предчувствии какого-то стремительного поворота в запутанной и бурной судьбе. Опьянённая вином и своей новой победой, мурлыча фривольную уличную песенку, она поднялась по лестнице и озадаченно остановилась: дверь в её комнату была распахнута настежь и оттуда явственно доносился грохот мебели, звук рвущейся бумаги и раздражённый голос Луи. Слуги, видимо, где-то затаились и не подавали признаков жизни, боясь лишний раз попадаться графу на глаза. В отсутствии Регины в доме, судя по всему, происходило что-то весьма интересное. А поскольку это интересное творилось в её комнате, то Регине это никак не могло понравиться. Воинственно вздёрнув подбородок и оглушительно стуча каблуками, она направилась туда.
Как и следовало ожидать, Луи переворачивал содержимое её шкафов и шкатулок, в очередной раз пытаясь найти доказательства каких-то одному ему ведомых интриг и заговоров (ибо все его подозрения, по твердому убеждению Регины, были далеки от страшной истины). Горячая кровь Клермонов мгновенно вскипела и ударила в голову. С искажённым от злости лицом, она влетела в комнату, как разъярённая фурия.
— Довольно! Сколько можно устраивать обыски и обвинять меня во всех смертных грехах, ваше сиятельство! — голос её дрожал от гнева.
Луи стремительно повернулся к ней и в чёрных глазах его плескались, перемешиваясь и пылая, дикая злость и ничем не прикрытое страдание. Не говоря ни слова, он кивнул на кровать, где лежало бледно-голубыми волнами платье. То самое платье-двойник, в котором Регина так ловко выдала себя за Анну Лаварден. Шёлковая тряпка с серебряным шитьём была одним сплошным обвинением, брошенным в лицо графине де Ренель.
Регина умолкла на полуслове, но сумела взять себя в руки и дерзко уставилась на брата, не пряча холодных серых глаз. Ни отблеска раскаяния, ни тени стыда или страха не отразилось в их прозрачной безмятежной глубине и это привело Луи в полное замешательство.
— Почему ты молчишь? Ты ни о чём не хочешь спросить?
Растерянные слова падали в застывший воздух и увязали в нём, как в трясине, не доходя до слуха Регины. Она продолжала стоять и смотреть на Луи. Это пленительное, ранящее своей красотой лицо бросало всему миру и ему, храброму Бюсси, вызов.
— Почему ты молчишь? — повторил он, чувствуя, что окончательно теряет рассудок от ярости.
— А что ты хочешь от меня услышать?
— Откуда у тебя это платье?
— Оттуда же, откуда и все остальные. От портного, — невозмутимо ответила Регина и Луи почудилась насмешка в её остывшем голосе.
— Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Ты думала, что я не узнаю этого платья? Что я ни о чём не догадаюсь?
— Ну и о чём же ты догадался?
Ей вдруг стало совершенно безразлично, чем закончится вся эта история с разоблачением. Она уже упала на самое дно, дошла до края в кровавой войне за его любовь, так что сейчас даже обрадовалась тому, что хоть перед Луи не нужно больше лгать и можно бросить ему в лицо горькую и страшную правду.
— Возле церкви Сент-Эсташ была не Анна. Майенн встречал тебя, не так ли? Бог мой, как я мог вас перепутать, ведь твою королевскую походку, кошачью, опасную грацию в каждом твоём жесте я узнал сразу, вот только не придал этому значения, отвлечённый, как бык красной тряпкой, этим чёртовым платьем. А потом всё никак не мог понять, что же меня так насторожило. Бог мой, сколько ещё ты скрывала бы правду, если бы твои горничные не вздумали убраться в гардеробе и мне на глаза не попалось это свидетельство твоей подлости, твоего коварства! И письмо от Фоссезы тоже было подделкой? Ты подстроила всё это, ведь так? Ты и твоя подруга?
— Да.
Луи отшатнулся, услышав её признание, сказанное так просто и спокойно:
— Ты чудовище.
— Возможно. Но покажи тогда мне хоть одного святого в этом доме. То-то я смотрю, что у тебя вся комната в белых перьях. Наверное, твои ангельские крылья линяют?
Насмешка, сквозившая в её голосе, была вовсе не той реакцией, которую он мог ожидать. Юная и обворожительная младшая сестра снова поставила его в тупик. То, что она натворила, было ужасным, непростительным, диким преступлением. Ложь, подлог, клевета, распутство и убийство — на что ещё способна была эта хрупкая, немыслимо красивая девушка? Чего ещё не знал он о её загадочной и пугающей душе, о её неукротимом сердце? Что творилось в этой рыжеволосой легкомысленной, как он всегда думал, голове?
Но где-то в тёмных глубинах его собственного сердца рождалась радость. Он бы самому себе никогда не признался, что, узнав о болезни, а потом и смерти Анны, в первую очередь почувствовал облегчение, словно тяжёлый камень скатился с его плеч. Ему была неинтересная эта девушка и совершенно не нужна. Это был бы даже брак не по расчёту, не из династических или каких-либо других разумных соображений. Это была элементарная, глупая месть сестре, а несчастная кузина Филиппа просто оказалась под рукой. Бюсси знал, что пожалеет о своём опрометчивом решении в первую же брачную ночь, но отступаться от своего слова, да ещё в таком деле, было недостойно мужчины и дворянина. Что ж, Регина очень быстро, без лишних сомнений и размышлений, разрубила этот узел. Судя по всему, её голова не была так забита морально-нравственными категориями.
— Хочешь прочесть мне мораль и в который раз изумляешься тому, какое дурное воспитание я получила под присмотром тётки де Гот? Или тебе нужны подробности того, как я избавила тебя от постылой невесты? — Регина чувствовала, как её подхватила и понесла волна слепой, неуправляемой ярости.
