— Тоня?.. — сказал я. — Что случилось? Почему ты так?..
Она молча вытирала пыль с комода, двигаясь, как заводная кукла.
— Тоня! Ты можешь объяснить, что я не так сделал? Я виноват в том, что меня избили у тебя на глазах?
— Ах ты, жертва невинная! — она повернулась всем телом, сжимая в руке тряпку. — Избили его!.. Ты хоть знаешь, что теперь будет, цве-то-чек?.. Тебя-то не тронут, побоятся, а меня затравят тут, как собачонку! Это стадо, понимаешь, стадо! А он был — пастух. Общественное мнение — тебе это хоть о чем-то говорит?
— Так я что, был неправ, да?
— Прав, неправ, да какая разница! — Тоня размахнулась и швырнула тряпку в угол. — Ты думаешь, им жалко тебя было? Думаешь, они такие добрые, что стали жизнь твою спасать?.. Да они удовольствие получали, глядя, как Ремез из тебя душу выколачивает!
Я с трудом сел, чувствуя изнуряющую боль во всем теле:
— Ну... ты ведь тоже получала удовольствие, когда поджаривала меня.
— Да! — она подбоченилась, сверкая глазами. — Да! Единственное удовольствие, которое от тебя можно получить, это посмотреть на то, как ты мучаешься! Слабое, никчемное существо... Именно существо, да! У Ремеза-то хоть характер есть, а ты — никакой, в тебе вообще ничего нет, кроме вежливости твоей проклятой!..
— А как же любовь, Тоня? — я хотел попить, но уронил стакан на ковер, так дрожали руки. — Ты говорила, что любишь меня.
Она фыркнула, засмеялась:
— А я вообще люблю... растения.
Наверное, если бы у меня были силы, я ушел бы в тот же день, но, словно по издевательской прихоти жизни, сил не было совсем, и еще без малого неделю я терпел ее вынужденную заботу.
* * *
...И еще одна правда — последняя.
Стоял отвратительно теплый февраль — там, за стеной, у Западных ворот. Термометр показывал плюс три градуса, лил дождь, и далекое поле с остатками грязного снега казалось нарисованным мокрой кистью на мокрой бумаге.
— Не страшно?.. — спросили тоненьким голоском в приоткрывшуюся сзади дверь.
За стеной звучно ухал пневматический молот. Два раза в минуту земля вздрагивала, словно там, за темным от влаги бетоном, рушилось на нее нечто неимоверно тяжелое. На самом деле молот маленький, смешно сказать — пятьсот килограммов. Корпус алый, с буквами желтыми. Флажки вокруг вывешивают тоже желтые. Радостно выглядит.
Татьяныч, высокий, с выгоревшими в солому волосами, закрывающими лоб, стоял под крохотным навесом, кутаясь от дождя в непромокаемую черную куртку с капюшоном. Он пятый раз посмотрел на часы, хотел выругаться, но тут вышла Юля, и в последний момент вылетающее слово успело поменяться:
— Черт!
— Ты в этой куртке похож на монаха, — Юля встала рядом и повторила свой вопрос, — Не страшно?
— Да нет, — Татьяныч глянул на нее с досадой, — А можно так подумать? Что я боюсь?
— А почему б тебе не бояться? Нормальное чувство.
— Мне не за страх зарплату платят, Юля. Что он там делает? В туалете сидит?
— Нет, — давя неожиданный смех, Юля подняла воротник и поглядела весело из-под мокрого козырька, на котором висела капля, — По телефону треплется.
Татьяныч сделал большие глаза, но промолчал.
— Скажи, скажи, — подбодрила девушка.
— Это нецензурно. У нас время. Которое так дорого стоит, что у него денег не хватит расплатиться. Может, ты вместо него поедешь?
— Серьезно? А поеду!.. И собираться не надо, главное, сигареты у меня есть.
Татьяныч засмеялся:
— Я от тебя тащусь. Как удав от хлорки. Сигареты! Чудо в перьях.
Синим глазком мигнула дверь пропускного пункта, готовясь открыться, взвизгнул механизм замка, и вышел маленький и тощий Зуб с лицом, перекошенным, как от сильной боли. Глянул на Татьяныча, на Юлю, на стоящий под холодным дождем на пустой стоянке мокрый микроавтобус с круглым логотипом "Мировое Содружество", и сообщил в пространство:
— Юр, извини, я поехать не смогу с тобой. Обстоятельства...
Татьяныч перенес вес тела на другую ногу и сунул в рот сигарету:
— Ты сам понял, что сейчас сказал?
Зуб поморщился:
— Не надо на меня давить. Это дело добровольное, а у меня дети. Тебе — хорошо, ты один.
— Вот это ты правильно сказал, — зло отозвался Татьяныч, — Я один, и мне хорошо. Сволочь ты, Зуб, причем сволочь довольно-таки тупая, иначе сообразил бы, что я сейчас сделаю. Юль! Стало быть, ты едешь?
На лице девушки отразилась сложная череда чувств: недоверие — ирония — удивление — осторожная радость — снова недоверие — радость более полнокровная — восторг — собачья преданность — печаль.
— Мне не положено, — спокойно сделала вывод она, — У меня допуска нет.
— Вся, ну просто вся жизнь уперлась в кусочек пластика, — хмыкнул Татьяныч. — А этот кусочек мы достанем. Пошли, моя красавица, время — деньги.
— У нее допуска нет, — миролюбиво заметил Зуб, прикрывая синеватой губой свой уродливый, выпирающий по-вампирски верхний клык, — И никто не выдаст.
— Мы дырку в заборе найдем, — Татьяныч взял девушку за локоть и повел к микроавтобусу, — Или построим катапульту и перелетим. Счастливо воспитать детишек, Зуб, это единственное, что ты умеешь делать.
— Ладно, стой. Проводить можно?
В машине было жарко, водитель крепко спал, подпирая виском боковое стекло, пахло кофе, бензином и мокрым картоном. Лампочка в салоне, бледно-оранжевая, уютная, освещала желтые шторки на окнах, искусственную кожу сидений, рабочий столик, коробки. Татьяныч сразу расстегнулся и потрепал водителя по плечу:
— Эй, Марат, печку убавь, баня тут у тебя. А нам ехать сорок минут.
Водитель завозился, заныл жалобно, заморгал:
— Долго вы... Что, печку? Жарко? Ждал вас, заснул. Совсем раскис, заболеваю, похоже...
Машина мягко тронулась, вырулила на черное, блестящее от дождя шоссе и начала набирать скорость. Западные ворота канули в мокрый туман, и потянулась справа высокая стена, прерываемая каждые сто метров притушенными сигнальными прожекторами на сварных мачтах да красно-желтыми полосатыми будками технического контроля, отгороженными от шоссе ровно натянутой стальной сетью. Юля замерла на мягком диване спиной к водителю и лицом к Татьянычу и лишь моргала, переживая все внутри. Вымокшую кепку она сняла и положила рядом с собой, а бледно-рыжие волосы так и остались примятыми, как трава после пикника. Глаза ее тревожно скользили то по стене, то по тянущемуся с другой стороны однообразному полю, то по потолку салона, а руки ходили ходуном на мокрых джинсовых коленках.
— Не волнуйся, — улыбнулся Татьяныч.
— Юр, ты без капюшона выглядишь лучше, — преувеличенно бодро откликнулась Юля и растянула невероятно широкую улыбку.
— Не обнадеживай девушку, — посоветовал развалившийся рядом с водителем Зуб, — Не было еще такого, чтоб человек без допуска прошел. Это ж не просто пластиковая карточка.
— А тебе, предателю, слова не давали. Юль, ты расслабься, сядь посвободнее. Там все просто. Проходим, получаем рюкзаки, расписываемся в книге и садимся в поезд. По дороге будем слушать музыку — я плеер взял, знаешь, классика в современной обработке — это что-то. А потом поезд прибудет на станцию, дверь откроется, и мы ...
— ... получим железной трубой по черепу, — помог закончить Зуб.
— Спасибо, милый! — Татьяныч улыбнулся ему и критически поглядел на Юлю, — Нервничаешь ты. Жалеешь, что поехала?
Юля облизнула губы:
— В любом случае нет.
— Нечего там бояться. Дай сюда руки, смотри, как трясутся. Ты что, девонька? Нервы слабые, да? Книжек страшных начиталась?
— Они там поубивали друг друга, — сдавленно сказала Юля, — А кто остался в живых, сошли с ума и оборвали связь.
— Это сплетни, — уверенно качнул головой Татьяныч, — Не спорю, убедительные. Я бы сам поверил, если бы не знал. А я знаю, что на самом деле там все нормально. Просто вышло из строя оборудование, и все.
— Почему тогда никто не пришел?
— Почему... ну, мало ли почему. Юленька, это же не просто другой город. Или другое государство. Это все-таки АОС, можно сказать, параллельный мир. О параллельных мирах ты читала?
Девушка покивала, криво улыбнувшись.
— Вот и молодец. Раз читала, значит, понимаешь, что живут они по другим законам.
Слева неторопливо проплыло приземистое здание Энергетического центра с радаром на крыше и цветными флагами на тонких шестах, торчащими, как цветы, по периметру пустой автостоянки. Флаги намокли и висели тряпками. Стена справа пошла в сторону от шоссе, и впереди начали в мокрой дымке вырисовываться очертания щита-указателя перед развилкой.
— АОС — это АОС, — Татьяныч все держал холодные руки девушки, — Когда я был там последний раз, а случилось это, дай Бог памяти, году в восемьдесят пятом, они уже и говорили по-другому, хоть переводчика вызывай. А уж на каком языке они думали, и не знаю. Подошел ко мне один, из местных, и спрашивает: мол, как вы, дорогой мой, считаете, полетит когда-нибудь человек в космос?.. Я рот открыл и стою. Хорошо, Егор выручил, отвел его в сторону и давай что-то внушать. Долго говорил, психотерапевт доморощенный, руками все размахивал. Но убедил. Отстал товарищ...
— В восемьдесят пятом? — Юля чуть нахмурилась, — А как же Гагарин? Он ведь...
— Я тебе говорю — АОС. Поэтому Бог знает, что у них на уме. Может, они и не поняли, что связь не работает. Егор, правда, разбирается, но он там столько лет, что всякое возможно.
— Умер? — с ужасом спросила Юля.
— Почему умер? Просто мог постепенно... ну, стать... вроде них.
Девушка поежилась и замолчала. Зуб пялился в окно, за которым щит уже вырос в полнеба: "ВНИМАНИЕ! Вы приближаетесь к зоне действия Альтернативной Общественной Системы! Ограничение скорости движения 50 км/ч. Пожалуйста, приготовьте карточку допуска и следите за указаниями мониторов!".
— М-да... — Зуб почесал щеку, — Бывает же. Именно тогда, когда мне больше всего хочется туда поехать, как раз этого и нельзя. Мерзко, Татьяныч. Знал бы ты, как мерзко. Сын вчера подошел: папа, не езди, мне страшный сон приснился, что тебя там убили. А сегодня жена звонит: дети, мол, плачут, если ты человек, останься. Что мне делать?
Татьяныч промолчал.
— Хорошо тебе, ты один, — Зуб длинно вздохнул, — Даже собаки у тебя нет.
— Ты мне щенка второй год несешь.
— Да Лада никак не разродится. Ничего не происходит, когда надо.
— Хватит нюни распускать, — Татьяныч вдруг разозлился, — Сидишь тут... как баба... тоже мне, отец семейства. А вдруг там, в АОС, тоже дети плачут? И не только плачут, но и умирают, и мамы-папы тоже?!.. Извини, Юль. Это я так. Мне же нельзя без напарника, и этот козел все понимает. И тебя я беру по необходимости, иначе ни за что бы не стал. Не женская это работа.
Первый монитор серо светился, когда они поравнялись с ним и сбавили скорость. Ничего не произошло. Никаких указаний.
— Все здесь протухло, — покачал головой Татьяныч и ободряюще подмигнул Юле, — Ты посмотри, а...
Она посмотрела и пожала плечами. Ровное поле сменилось низкими бараками без окон, сетчатыми заборами и ажурными ветряками электростанции. Люди не высовывались, смешанный с дождем ветер играл тяжелыми от влаги "колдунами" на мачтах. Вдали, на огороженной красными лампочками площадке, мокли в чехлах два вертолета.
— Юль, есть хочешь? Завтракала?
— Что это ты вдруг вспомнил?
— Если не завтракала, надо будет подзаправиться. Я утром только кофе пил. Не могу есть, когда не высплюсь.
— Я-то поела...
Второй монитор торчал чуть дальше первого и не светился вообще.
— Притормози-ка, — Татьяныч высмотрел будку с незапертой дверью и стал застегиваться, — Пойду, накручу им хобот.
Юля проводила его тревожным взглядом и, стоило двери хлопнуть, пожаловалась Зубу:
— Не могу прямо, страшно.
Зуб улыбнулся, не оборачиваясь:
— Да уймись. Никуда ты не поедешь. Я же треплюсь, неужели не видно.
— Не видно, — девушка поникла и ткнулась лбом в стекло. Губы у нее начали кривиться, из прикрытого глаза потекла слеза.
— Плакать нечего, мой хороший, тебе же это во благо. Ты что? Думала, вот так просто можно взять и поехать? В АОС? Девочка, там же не проходной двор.
— Жестоко так делать.
— Жестоко было бы тебя взять. Тебе лет сколько? Двадцать?
— Двадцать три.
— Да неважно. Мало еще пожила, чтобы ни за что подставляться. Мы с Татьянычем люди взрослые, битые, всю эту кухню досконально знаем, а поджилки все равно трясутся... А вот и Татьяныч. Юрик, у тебя поджилки трясутся?
— Чего?.. Юля почему плачет? Трепло ты поганое. Юля, Юль!.. Вытри слезы, хорошо же все!.. Ну, Зуб, ну, зараза. Поехали. Мониторы сдохли, ориентируемся на глаз. Все равно тут, кроме нас, никого нет.
Рванули с места, будто убегая, проскочили еще один несветящийся монитор с треснутым корпусом и забрызганным грязью экраном. Татьяныч осматривался с видом человека, попавшего в школу, где учился много лет назад. Изредка он бросал короткие взгляды на Зуба и порывался что-нибудь сказать, но присутствие Юли сдерживало. А сама Юля сидела вялая и без всяких мыслей рассматривала картину запустения за окнами микроавтобуса.
Дождь почти перестал, и мокрый, сиротливый, заброшенный мир словно укладывался в долгую спячку. Фонари горели через один, машина подпрыгивала на колдобинах разбитой дороги, всюду жирно блестела расквашенная колесами грязь. Чем ближе к АОС, тем сильнее чувствовалось отсутствие людей, стали попадаться даже брошенные грузовики и армейские "уазики" пятнистой расцветки со сбитыми номерами.
Последнее здание перед Площадью выглядело откровенно необитаемым: непрозрачные от грязи стекла, огромная лужа перед входом, мокрые бродячие собаки, сидящие стайкой на полоске сухого асфальта вдоль стены.
— Юра, — подала голос девушка, — А что тут такое?
— Ты хочешь спросить, почему никого нет? — Татьяныч обвел взглядом пространство за окном, — Так ведь денег больше не дают. Есть поважнее проблемы. Скоро совсем все закроется.
— Разве АОС можно закрыть? — Юля удивленно подняла брови, собрав гармошкой лобик.
— Нет, АОС — нельзя. Конвенцию о свободном выборе общественной системы никто не отменял. Но у нас затухнет, это факт. Смысла нет. Даже я не вижу его в том, чтобы сидеть и сторожить вход. Это же не ядерный объект.
— Гораздо хуже, — буркнул Зуб.
— Неважно. Совет директоров два раза на эту тему заседал, я читал протоколы...
Юля приподнялась, вытянув шею, и вгляделась в морось:
— Это он и есть?
— Она, — поправил Татьяныч, — Альтернативная Общественная Система.
— Странно как-то выглядит.
— То, что перед тобой — это только вход. Раньше, я видел на фотографии, была громадная кирпичная арка с воротами, и все, кому не лень, ходили глазеть через щель, целая очередь выстраивалась. Теперь вот сделали систему шлюзов, сложнее стало что-то увидеть.
— А эти здания по бокам?
— Технические службы. Наверно, тоже пустые. Нам и неважно.
Юля задумчиво смотрела через Площадь, теребя край куртки:
— Наверное, они там тоже... выстраивались в очередь. Чтобы посмотреть на нас.
