— Сейчас проверим на группу, резус, ВИЧ-инфекцию, гепатит "С". Закатайте левый рукав, — тонкий жгут обвился вокруг плеча. — Сожмите кулак, — игла вошла в вену, сестра сняла жгут, — теперь разожмите, — чистая пробирка начала толчками наполняться кровью. — На что аллергия?

— На цветение тополей.

— Ели, пили сегодня?

— Нет.

— Не беременны?

— Боже упаси.

— Хорошо, держите вату, ждите. Почки никогда не болели? Лицо отекает? Жидкости пьете много? Пищу соленую любите?..

Аля отвечала на вопросы, с тревогой наблюдая, как ледяная тетенька ставит на стол белый пластиковый поддон и наполняет яркой кровью круглые углубления, похожие на ванночки для акварельных красок. В каждом углублении лежал темный шарик, то ли металлический, то ли сделанный из темного непрозрачного стекла. Справа на край поддона была наклеена липкая лента с мелкими типографскими буквами, которые никак не получалось разглядеть со стула.

— Что вы там пытаетесь увидеть? — удивилась медсестра. — Я определяю вашу группу крови, раз вы до таких лет ее не знаете.

Аля замерла, крепко прижимая ватный тампончик к сгибу локтя.

— Скажите, а если резусы разные, почку не пересаживают?

Сестра покосилась на нее и не ответила. Она была занята и — как это ни странно для снежной статуи — чем-то здорово озабочена, словно поддон для определения группы крови вдруг заговорил с ней человеческим языком и предложил, допустим, катиться к чертовой матери и дать ему отдохнуть.

— Вам обменное переливание никогда не делали? — наконец, соизволила заговорить статуя.

— Никогда, — честно ответила Аля.

— М-да?.. И точно — группу свою не помните?.. — тетенька покачивала поддон в руках, следя, чтобы шарики в ванночках равномерно катались по кругу. — Разве так бывает?

— У меня плохая память.

Короткий взгляд, полный почти Мюллеровской подозрительности:

— Да, действительно, очень плохая.

Без стука открылась дверь, и вошел недовольный усатый доктор:

— Ольга Васильевна, миленькая, давайте-ка поскорее.

— Я не могу поскорее! — у статуи вдруг изменилось лицо. — Видите? Нет реакции.

Доктор посмотрел на поддон, потом на Алю, потом снова на поддон:

— Вижу. Возьмите кровь еще раз. Реактивы свежие? Инструменты проверяли?

Новый прокол, новая пробирка, чистый поддон — теперь уже на глазах врача, все более удивленного.

— Нет реакции, — сказала Ольга Васильевна. — Атипичная группа?..

Доктор буркнул что-то по латыни. Медсестра обиделась:

— Я что, первый день работаю?

На столе появились какие-то новые пробирки, пузырьки, тонкие стекла цвета дождевой воды, иглы, трубочки. Аля чувствовала, что начинает уставать от всего этого, но заставляла себя сидеть со скучающим видом и наблюдать, как за окном две вороны делят грязный кусок сала. Будь что будет. Хотя странно: на медкомиссии перед призывом в армию анализ ее крови на группу занял ровно три минуты...

Доктор и сестра уселись рядышком и начали химичить, изредка обмениваясь мнениями, но понять из их разговора можно было только то, что наша медицина не всесильна, бывают необъяснимые случаи, и с этим надо просто смириться. Прозвучало также мнение, что реактивы все-таки несвежие, на что ледяная Ольга Васильевна оскорбленно повторила, что работает в лаборатории не первый день.

И тут доктор спросил:

— А у него, у этого Голубкина, группа какая?

— Третья, отрицательная, — буркнула сестра, суровым глазом глядя в микроскоп.

Аля прикусила нижнюю губу от радости и страха одновременно. До чуда, которого она так ждала, оставалось чуть больше минуты.

— Ладно, попробуйте еще раз по классической схеме, — врач поднялся со стула и полез за своей расческой. — Если не получится, направим ее к военным, в госпитале, я слышал, реактивы японские... Чертовщина какая-то! Мало того, что меня внезапно на работу вызвали — как чувствовали, ей-Богу! Будете, Ольга Васильевна, смеяться, но я же в этой богадельне единственный, кто почку может пересадить! Ковалев — тьфу, только болтает. А я...

— Смеяться не буду, — тихо пробормотала сестра, медленно опуская очередной пластиковый поддон на стол. — Реакция есть.

Аля мелко задрожала и начала легонько притопывать ногой по полу, чувствуя, как выступает от страха на спине жаркий пот.

— Ну? — доктор вынул руку из кармана. — Какая?

— Третья, отрицательная. Они действительно близкие родственники.

"Не может быть!!!.. Ох, е-мое, ну, ведь не может быть!.. Первая, первая у меня! И у ребенка моего первая.... Ой, блин...".

— Вам что, плохо? — поинтересовалась сестра и привычно протянула руку к флакончику с нашатырным спиртом. — Крови боитесь?.. Вы о чем плачете-то — почку стало жалко?..

— Нет, я счастлива, — Аля провела рукой по лицу и смахнула слезы.

— Ладненько, — озадаченный доктор пожал плечами. — Заканчивайте остальные анализы и — ко мне. Александра Юрьевна, если вам надо позвонить домой, телефон в ординаторской, но не дольше пяти минут. И так больницу своими звонками по миру пускаете...

Она кивнула, уже улыбаясь и думая о том, что поудивляться можно будет и после операции, времени на это хватит. Сказка возможна — хотя, наверное, только раз в жизни, а потом все пойдет, как шло до этого: служба, Женька (если удастся с ним помириться), маленький Юрка, домашние заботы, редкие встречи с подругой, фильмы про любовь по телевизору, дни рождения, новогодние елки... и так до самого конца.

... — Позовите, пожалуйста, Голубкина Евгения Федоровича, — Аля быстро перекрестилась свободной от телефонной трубки рукой и поудобнее устроилась в мягком кресле.

— До Нового года его не будет, — любезно ответила ей секретарша мужа. — Звоните после второго января. Что ему передать?

— Да ничего. Это его жена, из Ангарска, я...

— Погодите! — секретарша моментально пробудилась от своей вечной спячки на рабочем месте. — Он велел передать, если вы позвоните, чтобы вы немедленно перезвонили домой!

— Обязательно! — Аля нажала отбой и набрала свой домашний номер.

Не подходили почему-то долго. Потом гудки прекратились, и бесконечно усталый, совсем безжизненный Женин голос сказал:

— Да...

— Привет. Это я. Только сразу не ори, у меня пять минут на разговор.

— А я и не ору, — Женя вздохнул. — Я все знаю. Что теперь орать-то?..

— Жень, дома все нормально? Как Юрка? — Аля нахмурилась. — Ты что, совсем там у меня скис? Я же приеду. Вот только дела закончу.

— Какие у тебя дела? Что ты вообще там делаешь? Я... ты извини, я устроил скандал Татьяне, ударил ее сгоряча... в общем-то, она на меня не сердится, а тебе велела передать, что вы остаетесь друзьями... — Женя снова вздохнул. — Ты там... с этим?

— Я в больнице. Специально не говорю, в какой. И врачей просила ничего и никому не сообщать, — Аля закрыла глаза и стала тихо покачиваться на месте. — У меня через час операция. Пересадка почки.

Женя молчал.

— Ау, товарищ муж, ты где?.. Прости меня, ладно?.. Это надо, у них нет другого донора. Ты меня слышишь?..

Короткие гудки.

— Ну, и хрен с тобой! — Аля болезненно сморщилась и прижала гудящую трубку к груди. — Женька, милый, прости ты меня... Ладно. Все. Как говорил Староста, надо мобилизоваться.

Татьяне она решила не звонить. Неизвестно, в каком рыжая подруга пребывает настроении и что ей вздумается сказать и по поводу Жени, и по поводу операции, и по поводу мирового бардака в целом.

Остается главное — зайти в бокс номер четырнадцать и на всякий случай (Господи, пусть не будет этого "всякого случая"!) попрощаться с человеком, который лежит там под капельницей и ждет решения своей судьбы. Кто-то из них, возможно, после операции не придет в себя, и увидятся они лишь много позже, на какой-нибудь поляне Вечного Лета, затерянной среди тихих рощ и проселочных дорог...

— Юра? — заглянув в приоткрытую дверь, она прислушалась. — Ты спишь?..

— Нет, заходи... — голос был тихий, неузнаваемый, совсем слабый. — Ты все еще здесь шарахаешься? Никак не можешь папочку оставить, страшно?..

Выглядел Голубкин ужасно. Ему сбили температуру и вкололи антибиотики, но все равно он мерз и мелко дрожал, закутавшись в одеяло почти до глаз, блестящих, тревожных, и даже не серых, а совсем черных из-за расширенных зрачков.

— Резать будут, — сказал он и закашлялся, морщась от боли. — Если бы ты знала, как я боюсь, Саш.... Очень боюсь умереть. Посиди со мной.

Аля присела рядом с кроватью на корточки и стала гладить его по голове:

— А ты не бойся, Юр, никто тебе умереть не позволит. Я с тобой, все будет хорошо, ты сильный человек, мы ведь даже Крюгера победили. Мой сын говорит: Кощея. Крюгер был — наше зло, а добро всегда сильнее. Ты в сказки веришь?..

Юрий Евгеньевич вдруг перестал дрожать и расслабился с глубоким вздохом, словно из него вынули тонкую вибрирующую иглу:

— Народный ты мой целитель, потомственная ведьма из рода Голубкиных.... Спасибо, легче как-то стало. Не уходи, Саш, за мной уже скоро придут. Это называется "операция по неотложным показаниям", долго тянуть не должны...

— А я не тороплюсь никуда, — Аля продолжала нежно гладить и перебирать его волосы. — Мне с тобой хорошо.... У тебя седины, кстати, прибавилось. Нервничаешь много?

— Нет, мне просто уже сорок семь, если кое-кто забыл. Через три года — полтинник! Если доживу, конечно. Это ты у нас малолетняя, все у тебя впереди, жизнь только началась. А я старый, заслуженный.... Но у меня тоже, может быть, что-то впереди. Хочется надеяться.... На всякий случай — давай попрощаемся.

— Нет! — она отдернула руку, хотя сама пришла в бокс за тем же самым. — Не хочу. Ты не умрешь.

— Все равно, Сашка — до свидания. Если все будет хорошо, опять поздороваемся! Что нам, трудно?.. А если я умру.... Ну, ладно. Будем оптимистами.

— До свидания, Юра, — Аля закрыла глаза и отвернулась. — Будь другом... скажи мне то, что хотел сказать тогда — ну, когда Крюгер тебя вызвал. Меня это все годы мучило. Глупо, конечно, я понимаю...

Голубкин тихо засмеялся:

— Вот это память!.. На самом деле, старый заслуженный майор просто хотел сказать, что, кажется, немножко любит свою сопливую девчонку. Алло, вы меня слышите? Прием!.. Я чересчур витиевато выразился?

— Да, есть такое дело.

— Хорошо, уболтала, — он сурово откашлялся. — Внимание, я это сейчас скажу. Я люблю тебя, Сашка.

Аля повернулась, посмотрела с тихой, ровно тлеющей внутри радостью и осторожно положила голову ему на грудь:

— Аналогично, товарищ майор. А теперь давайте ждать мальчиков в белых одеждах, которые придут и принесут с собой спасение. Что-то мы постоянно встречаемся среди униформы. То камуфляж, то комбинезоны летные, то белые халаты.... Если бы сейчас было лето, и ты был здоров, я бы предложила сходить вместе на нудистский пляж. Вот уж где точно униформы нет!

— Не могу, я застенчивый, — очень серьезно сказал Голубкин. — Это только ты считаешь меня красивым, а народ и напугаться может.... Будет паника, дети начнут визжать, мамочки в обморок падать... Лучше поедем после больницы на нашу поляну. Я тебе покажу все-таки эту штуку, ты просто обалдеешь!

— Мадонну?.. Извини, Юр, я ее видела. Очень красивый рисунок. Почему ты сам не художник?

— Да потому, что такие вещи бывают один раз в жизни. Ни до, ни после я ничего путного не нарисовал, только ее. Краски специально купил, приехал, стенку подготовил... Она мне раньше часто снилась. Как это говорят — "идеальный образ"?.. Не знаю. Увижу во сне, и настроение на весь день поднимается. Все по барабану, даже Крюгер. Хожу счастливый, улыбаюсь, как идиот. Можешь себе представить, как у меня мозги наизнанку вывернулись, когда я зашел в класс со Старостой потрепаться, а за партой — ты сидишь?.. Да я вообще думал, что с ума сошел. А потом начались всякие совпадения, сны, знаки непонятные... только подумаю, а ты отвечаешь, ну, в общем, гиблое дело. Расстался с тобой, а буквально через несколько месяцев моюсь в ванной и вдруг слышу: где-то ребенок плачет. Жалобно так, тихонечко... и чувствую буквально кожей, что ребенку плохо, что-то с ним не так, какая-то гадость в крови.... Вот с того дня и пошло. Как будто бормотание постоянное в голове. Пробовал с ним разговаривать — он не понимает. Потом смотрю — отвечать стал, вопросы какие-то задавать.... Знаешь, я даже к психиатру сходить собирался. Думал, все. А он, главное, с каждым днем все чаще пристает, достал совсем...

Аля слушала сразу и голос любимого, и его сердце — обычное человеческое сердце, которое работает, как у всех, и лишь чувствует, должно быть, немного иначе. Она была счастлива. В душе снова играл маленький оркестр, и спасительная мысль — "Все будет хорошо, все получится!" — кружилась там, словно мирный белый голубь над полузабытым двором военкомата. Мысленно Аля уже бежала по каким-то заброшенным тропинкам среди солнечного света и теней, ловя легкий тополиный пух, а вокруг снова была та давняя весна, с которой все началось...

Скрипнула дверь. Сколько прошло времени? Пять минут? Полчаса?..

— Ну, господа Голубкины, хватит обниматься, вам в операционную скоро, так что давайте, по коням, — доктор с пышными усами был неожиданно бодр и энергичен. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Сейчас придет сестра и скажет, что делать. И чтобы слушались!..

Юрий Евгеньевич слабо усмехнулся:

— Как это — н а м в операционную? Что, обоим сразу? Или Сашка меня будет там за руку держать?.. Саш! В чем дело? Тебя тоже резать собрались?..

— Конечно, — доктор пожал плечами. — Это же ваш донор.

— Что?! Какой, к чертовой матери, донор?!..

— Папа, молчи! — Аля поспешно зажала ему рот. — Ради Бога... нет, ради меня — не возникай сейчас, пожалуйста.

...Беспомощного, его переложили, как мешок, на каталку и вывезли из палаты, развернув головой вперед. Наверное, это — одно из медицинских суеверий, и, согласно ему, вперед ногами можно возить только мертвого. Что ж, возможно, в этом есть какой-то смысл. Главное ведь — результат, верно?

Аля шла рядом с каталкой и улыбалась всем встречным, стараясь не показывать, как боится. Улыбалась она и тогда, когда анестезиолог измерил ей давление и завозился с аппаратурой. И даже тогда, когда забытье от укола побежало по венам, как ледяной утренний сквозняк, сковывая все движения и превращая реальность в сны. Лишь плотная черная маска, закрепленная на лице, оборвала ее улыбку, но все сразу кончилось, и она не успела испугаться по-настоящему.

* * *

...Доктор носился по палате, размахивал руками и видно, прикидывал, куда бы сейчас плюнуть огнем. Аля однообразно оправдывалась, полулежа на высокой подушке:

— А кто вам разрешал мои вещи трогать? У нас, между прочим, есть такое понятие: "неприкосновенность имущества".

Врачу тоже ничего принципиально нового в голову не приходило: