P.P.S. Айрисфиль настроена крайне решительно: хочет уговорить Кирицугу пойти с ней на свидание. Тот, естественно, наотрез против. В итоге она поспорила с ним, что если она напишет заключительный тест по теории химии на сто баллов, то он пойдёт с ней на свидание на январских каникулах. Результаты тестов ещё не объявили, поэтому мы с Айрисфиль пока ждём. Но она уверена, что написала на отлично.
Суббота, 28 января, ххх2 год
Сессию закрыла успешно. Пара однокурсников просила списать, но я отказала: на экзамене всё должно быть честно, иначе в чём его смысл?
Утер на Новый год был занят, поэтому праздник я тихо и мирно отметила дома вместе с Бедивером, а потом пошла спать. Когда уже ложилась, увидела вдалеке над городом фейерверки и вспомнила, как В каникулы, как обычно, занималась. Время провела очень продуктивно.
Айрисфиль написала тест на девяносто девять баллов и очень расстроилась, но тем не менее пришла в учительскую к Кирицугу и показала результат. К её удивлению, он внимательно просмотрел работу и вынес вердикт, что в ошибке повинны не её знания, а некорректно сформулированный вопрос теста. Поэтому, по сути, она может считать, что у неё сто баллов. Айрисфиль на это недоверчиво заметила: 'Но тогда вы пойдёте со мной на свидание'. А Кирицугу, невозмутимо глядя на неё, ответил: 'Да, конечно'. 'Так, значит, вам на самом деле тоже хотелось прогуляться со мной! Иначе бы вы не исправили мне оценку за тест,' — засмеялась Айрисфиль, и Кирицугу на неё сердито зашикал — они были одни в учительской, но мало ли кто мог подходить к дверям? В итоге встречались они не раз, а все каникулы.
Я тоже виделась с Айрисфиль пару раз. Во вторую встречу она познакомила меня с Кирицугу. Он показался мне на вид хмурым, молчаливым и каким-то замкнутым — совсем не таким, как я его себе представляла со слов Айрисфиль. Невозможно было даже понять по его голосу или действиям, что он испытывает какие-либо чувства к ней, в то время как сама она буквально источала нежность и жизнерадостность. После нашей встречи я ей прямо так и сообщила свои впечатления. Однако Айрисфиль принялась с жаром защищать Кирицугу, говоря, что в глубине души он на самом деле очень добрый и тонко чувствующий человек; и, помолчав, с сожалением призналась мне, что я ему тоже не очень-то пришлась по вкусу. Возможно, в этом и была причина его скрытности. Что ж, не мне с ним общаться; главное, чтобы счастлива была Айрисфиль.
Задержалась как-то раз после пар, чтобы задать несколько вопросов преподавателю по истории отечественного государства и права, и он мне сказал, что я обещаю стать блестящим специалистом. Можно ли считать это за добрый знак?
P.S. Театральный кружок нашего университета ставит в начале февраля представление, и меня позвали в организаторы мероприятия.
Суббота, 25 февраля, ххх2 год
Февраль вышел очень загруженным. Начать с того, что весь месяц прошёл в хлопотах о спектакле. Вместе домашними заданиями и тренировками времени едва хватало на сон, и под конец дня я буквально валилась с ног, как будто вновь проводила день открытых дверей под началом Гильгамеша. Но оно того стоило: нам удалось собрать большую публику и был полный аншлаг.
В дополнение к этому, конце февраля в университете проводятся Платоновские чтения — по сути своей, это ежегодная конференция, на которой студенты представляют общему вниманию свои проекты и исследования. Я тоже пыталась подавать в июне прошлого года заявку, но мне сказали, что участвовать можно только со второго курса. Жаль, у меня было несколько идей. Зато после спектакля наш декан сказал мне, что мне поручают выступить с открывающей и заключительной речью в главном актовом зале — как поощрение за мою активную деятельность в жизни университета (обычно это поручают студентам более старших курсов). Что же, всё лучше, чем ничего. Выступление моё, похоже, студентам понравилось: я не заметила, чтобы по залу гуляли шёпотки и аплодисменты были довольно бодрые, что свидетельствует об одобрении меня публикой. Увидел бы меня тогда Гильгамеш — интересно, что бы он сказал?
Кстати, я всё равно уже начала готовить своё исследование: побольше успею сделать к следующему году. Подошла по этому поводу к преподавателю по истории отечественного государства и права — он охотно согласился курировать мою работу.
Айрисфиль волнуется, каким образом лучше сообщить своей семье о своих отношениях с Кирицугу. Айнцберны очень щепетильны в вопросах родословной — когда я ещё лицеисткой была у Айрисфиль в гостях, она мне показывала огромное родословное древо, вытканное на гобелене прошлого века. А Кирицугу кто? Обычный человек, пусть и с очень уважаемой профессией. А планы у них уже самые серьёзные: хотят пожениться в следующем году, когда Кирицугу наконец-то квартиру купит.
Но как, однако, удивительно: больших противоположностей, чем Айрисфиль и Кирцугу, найти сложно, и всё-таки, в отличие от меня с Гильгамешем, с течением времени их отношения только упрочняются.
Недавно думала о Гильгамеше. Перебирала в памяти всё, что имело место быть между нами. Боль, как и страсть, улетучилась, и сейчас, оглядываясь назад, понимаю — да, определённо, было что-то, что меня к нему притягивало, хоть я и не могу возродить в себе это чувство, а значит, не могу и вспомнить, что именно вызывало во мне те волнение и нежность. Что ж, Гильгамеш сам сделал свой выбор: если он не мог принять мои идеалы, если не был способен на взаимное уважение, мне не оставалось ничего другого, как следовать по своему пути в одиночку. А впрочем, мне это на роду написано: что у дедушки, что у отца — у всех наследников семейная жизнь не складывалась. Яблоко от яблони...
P.S. Кстати, Айрисфиль так увлеклась физикой, что собирается в новом учебном году перейти на физико-химический факультет.
Пятница, 24 марта, ххх2 год
Вскоре начнётся новый учебный год. Вывесили списки студентов — я первая в рейтинге по факультету. Получаю стипендию, хоть в ней и не нуждаюсь. Решила отдавать деньги в благотворительные фонды. Составила список, чтобы каждый месяц делать пожертвования для какой-то определённой группы нуждающихся.
К большому облегчению Айрисфиль, всё устроилось как нельзя лучше. Когда она заговорила с Кирицугу о своём затруднении, открылось, что у него тоже есть немалая родословная, пусть и не такая обширная, как у Айнцбернов. На её вопрос о том, что же он не рассказывал об этом раньше, Кирицугу ответил в своей невозмутимой манере: 'Но ты ведь никогда не говорила, что для тебя это так важно'. В любом случае, теперь её семья уж точно не будет против породниться с фамилией Эмии.
P.S. Помогаю организовывать приветственный концерт для начала нового учебного года.
Воскресенье, 30 апреля, ххх2 год
Бегство от правды — первый признак бесполезного руководителя. Эту фразу я записала в самом начале тетради, и теперь сама же вынуждена свершить над собой правосудие. Нет, нет смысла молчать наедине с собой! Пора сделать выводы...
Мне тяжело. Я боролась с этим чувством, пыталась подавить его, надеялась, что всё рассеется само — но напрасно. Мне не о чем писать. Все дни мои похожи один на другой, и мне не о чем рассказывать в этом дневнике. Я беру в руки ручку, открываю тетрадь — и в мыслях пустота. Безбрежный, мёртвый вакуум. У меня нет ничего личного: ни чувств, ни событий. Да, я могу вновь заполнить тетрадь новостями об Айрисфиль или перечислять, сколько тестов я сдала на отлично, кто и за что похвалил меня — но что в этом проку? Зачем этот самообман? И самое ужасное в том, что это однообразие тяготит меня. Раньше, в лицее, я вела этот образ жизни, как нечто естественное, само собой разумеющееся и предназначенное мне судьбой. Я даже не задумывалась, что могу проводить время как-то иначе; мысль о том, что с каждым днём я становлюсь на шаг ближе к сокровенной цели, грела меня, освещая мне путь и затмевая собой вокруг всё остальное. Теперь же этот свет, хоть и сохранил своё спасительное тепло, будто бы померк. Я по-прежнему твёрдо верю в избранные мной идеалы; их правильность для меня неоспорима. И, тем не менее, всё кажется мне таким монотонным, скучным, серым. Учиться вроде бы и легко, но у меня самой ощущение, будто бы я проваливаюсь в топком болоте, усилием воли заставляя себя вытаскивать ноги из вязкой трясины. Мне тошно. Я не нахожу себе места. Душа моя мечется, сама не зная, что ей нужно для удовлетворения того голода, что её терзает. О, те месяцы яркой, насыщенной жизни, проведённые с Гильгамешем — они словно яд, текущий по моим венам! Воспоминания о них отравляют мне жизнь и жгут моё воображение, лишая воодушевления отдавать жизненной цели всю себя. Фестиваль, поездка на море, побег в отеле в морозную зимнюю ночь — каждый день прошлое-ошибка встаёт передо мной и мучает меня эхом пережитых эмоций. Я оглядываюсь и томлюсь нынешней реальностью длиной в один бесконечный день.
Что мне делать? Не помогает ничто: ни медитационное фехтование, ни изнуряющий труд. Жажда ощущений преследует меня и наяву, и во снах с не меньшим упорством, чем дьявол, донимающий монахов. Наверное, мне надо лишь перетерпеть этот период. Но сколько ещё будет длиться пытка? Месяц? Год?
Понедельник, 8 мая, ххх2 год
Сегодня произошло нечто, очень меня встревожившее.
Ни с того, ни с сего, одна из однокурсниц едко выразилась о тех, кто подхалимствует преподавателям; часть студентов поддержала её смехом. Казалось бы, что тут такого? Все любят шутки. Но этот язвительный комментарий и последовавший за ним дружный смех — они вызвали у меня кошмарное дежавю. Воспоминание о том, как в Лицее, перед бойкотом, группа лицеистов вместе с Эльвирой так же смеялись надо мной.
Тут надобно, наверное, изложить предшествующую этому обстановку. Впереди были 'Основы правоведения', профессор которых чрезвычайно строг. Это женщина средних лет, сторонница уже несколько устаревших в образовательной сфере порядков, любит жёсткую дисциплину и не терпит излишнего своеволия со стороны студентов. Лично мне уяснить её требования не составляло труда, а следовать им — не так уж и сложно: необходимо было только соблюдать пунктуальность и добросовестность в учёбе. Однако далеко не все в нашем коллективе так легко приспосабливаются. Та однокурсница, в частности, не на самом хорошем у преподавательницы счету. По правде говоря, вины студентки в данной ситуации мало. Едва ли бы я могла назвать её дурным человеком: она сообразительна, активна, интересуется живописью прошлого века и, как мне кажется, начитанна, да о классической музыке умеет судить в некоторой степени — по разговорам с ней быстро становится ясно, что это развитой, интересный человек. Да, шумновата, легкомысленна немного и любит без обиняков выражать своё мнение, причём даже тем, кто существенно старше её. Но ведь и эти черты характера с какой-то стороны являются плюсом. В любом случае, не она выбирала себе характер, и в том, ум её свободолюбив и всегда открыт новому, упрекать её несправедливо. Но с преподавательницей у этой студентки постоянный конфликт, который, как торфяной пожар, тихо тлеет под прикрытием официальных отношений, но никогда не угасает. Обеим не хватает гибкости. Профессор требует, чтобы каждый студент соответствовал одному придуманному ею стандарту и не желает понять, что обществу необходимы разные типы личностей: без этого наша цивилизация никогда бы не достигла нынешнего развития. Моя однокурсница упряма и к тому же склонна к лености в учёбе — это мешает ей пойти хоть на какие-то уступки преподавателю. Но на стороне профессора власть и оценки — это ущемляет позицию девушки. И делая ей очередное замечание, кого профессор приводит в пример? Естественно, меня. В такие моменты мне всегда неудобно перед однокурсниками: это непедагогично — ставить одних студентов в пример другим. Ведь каждый — это неповторимая личность, и глупо навязывать человеку рамки чужой индивидуальности. Мой же образ жизни вообще не создан для подражания; я отбросила свои желания и эмоции, чтобы остальные однажды смогли жить счастливо и безбедно, и нет всем смысла становится такими же, как и я. И всё же, я недоумеваю: неужели из-за этого однокурсница затаила на меня злобу? Я видела её взгляд, устремлённый на меня, и в нём плескалось презрение. Хотя, может, мне показалось? Но вряд ли. Но почему она так смотрела? В конце концов, разве каждому не воздаётся по его заслугам? Я не думаю, что для того, чтобы улучшить отношения с профессором, этой девушке необходимо мне подражать. Чуть больше прилежания с её стороны — и это уже произвело бы значительный эффект. На это незначительное усилие воли способен каждый, даже самый обычный человек. Здесь нет ничего сверхъестественного. И если она не хочет усложнять свою жизнь своевременной сдачей домашнего задания или повторением терминов — она должна винить в этом только себя и никого другого. Я же зарабатываю свои баллы честным и упорным трудом. С каких пор обыкновенные трудолюбие и умение уважать требования старших стали приравниваться к подхалимству? Что я опять сделала не так? Я запуталась.
P.S. Айрисфиль тревожить не хочу — у неё самый разгар романа с Кирицугу. Да и чем она может здесь помочь?
Среда, 10 мая, ххх2 год
О, как мне страшно, как мне страшно! Что, если слова Гильгамеша начнут сбываться?
Суббота, 20 мая, ххх2 год
Эти две недели я ещё некоторое время приглядывалась к однокурснице: вдруг это всё-таки была лишь моя мнительность, и шутка отнюдь не предназначалась мне? Но благодаря этому я точно убедилась: моё присутствие раздражает её, и через замечания, через простое общение её неприязнь ко мне передаётся окружающим. А может, каждый из них тоже в тайне чем-то был обижен мною? Надеюсь, что это не так.
Так или иначе, я решила бороться со сложившейся ситуацией. Нет смысла наблюдать, сложа руки, и пускать всё на самотёк. Сначала я было решила помогать девушке с домашними заданиями, чтобы поправить её отношения с преподавателем, но быстро отмела эту мысль: людям свойственно поддаваться слабостям. Моя однокурсница весьма легкомысленна в плане учёбы, и помощь ей означала бы лишь то, что через некоторое время она бы села мне на шею. Кому будет нужен этот самообман? Мне? Ей? Профессору? Я хочу помочь ей, а не разлагать её личность и ставить её в заведомо неловкое положение перед преподавателем. В итоге я решила в начале просто поговорить с ней. Я окликнула её после пар, и она осталась в аудитории с парой подружек. Я постаралась спокойно и логично изложить ей свою точку зрения: что я заметила её неприязнь, что я не хочу, чтобы между нами были натянутые отношения, что, если ей что-то сложно или непонятно в заданиях, я всегда готова помочь ей разобраться, как и что делать. Но она меня не поняла. Чем больше я говорила, тем равнодушней и скептичней она меня слушала. На последнем моменте она меня оборвала, сказав, что не нуждается в моей помощи. Конечно, человек всегда чувствует себя обязанным, когда ему помогают. Но я ведь совсем не это имела в виду! Просто так — от души, из собственного желания... Я попыталась это объяснить, но она отмахнулась, что не нуждается в моём 'покровительстве'. Слово за слово наш разговор уходил всё дальше от того, к чему я стремилась. В конце концов, когда она уже собралась уходить, я в отчаянии спросила, что надо сделать, чтобы прекратить нашу вражду. Она обернулась и сказала — 'Когда эта стерва перестанет совать твои идеальные тетрадки всем под нос, тогда всё и прекратится'. И я решила, что непременно поговорю с профессором.
