С лошадкой остались лесник да бурят — тому очень хотелось с лошадкой постоять, дескать, соскучал. Ну а заодно и за лесником присмотр, тоже хорошо. Остальные довольно споро прошли к лагерю. Пустоватый был лагерь, неуютный, что сразу же пришлые и отметили.
Берёзкин пожал плечами, коротко пояснил, что неизвестно было, кто утром заявится. Те двое переглянулись — и согласились. Потом тот, кто был с чемоданчиком -саквояжиком тут же полез под брезент — к раненому и больному. Дождик, наконец, перестал, солнце вылезло и сразу потеплело. Неугомонный Середа мигом кофе приготовил, блеснул, так сказать, гостеприимством. Потихоньку разговорились, но пышноусый словно выжидал чего-то, зачем пришел — не говорил, да и кто он таков — тоже оставалось неясным. Вот лекарь вылез из палатки самодельной шибко озабоченным. Попросил вытянуть на свет божий раненого, потому как тут его осматривать в темноте трудно, глянул мельком на перевязанную руку артиллериста, наскоро хапнул кофе, изумленно поднял брови, посмаковал (ему хитрый Середа сахара в кружку положил, уважил. Остальные вприглядку пили).
Танкиста вытянули на полянку, лекарь помыл руки, тут же достал неприятно лязгавшую блестящую металлическую коробочку, застиранное вафельное полотенечко, разостлал на спине танкиста и словно хирургический столик развернул — быстро и четко вынимая пинцетом нужные ему инструменты.
Потом открыл рану — в трофеях было много липкопластыря, поэтому ягодицу раненую не перебинтовывали, а клали марлю и пластырем крепили. Повозился, позвякал инструментами, открывал какие-то баночки, чем-то протирал там, подсушивал тампончиками. Опять промывал. И вроде как вокруг раны и саму рану промыл, прикрыл свежей марлей и приступил к Середе, помыв опять же перед этим руки. Опять же чем-то рану мыл, сушил, потом очень ловко перебинтовал.
— Який вердикт, пане професор? — не без легкой ехидинки спросил пышноусый.
— Больной плох. Полагаю, что пневмония. Организм молодой, при надлежащем лечении и уходе может еще и выздоровеет. Но точно не в лесу. Две раны чистые — уже затягиваются вторичным натяжением, очень хорошо, что у того, (мотнул головой в сторону танкиста) что с огнестрельным ранением ягодицы, не допустили загрязнения, молодцы. Попал бы кал в рану — было бы куда хуже, гнойные осложнения в этой области чреваты, знаете ли.
— Это у нас ефрейтор такой опытный — кивнул лейтенант.
— Хорошо. А вы кем командовали? — спросил лекарь, упаковывая свои зловеще брякавшие блестящие железяки.
— Командир взвода. Пехотного взвода.
— Цей хлопчина з пораненою рукою — артилерист? А той, що лежачий — з танками на петличках? Танкiст?
— Ага. А тот, что с крылышками — авиационист — в тон ему заявил Середа.
— Ти хотiв сказати — льотчик, а, сынку? — поставил его на место пышноусый.
Артиллерист не стал лезть в бутылку, благо дядька усатый вполне ему в отцы годился, но все-таки сдерзил:
— Та нi, дiду. Старшина — з писарiв! А з чого питання — одружити нас хочеш?
— Сержант, угомонитесь. Я так понимаю, что у вас есть какое-то предложение? — остановил пикировку лейтенант.
— А вы что дальше собираетесь делать? — спросил уже обтерший и собравший свои инструменты лекарь.
— В смысле? — поднял выцветшую бровь Берёзкин.
— Есть много вариантов. Например, часть военнослужащих остается примаками по деревням, некоторые в плен сдаются, а есть и такие, что идут в полицию служить, сейчас как раз в райцентре таких набирают.
— И паек дают? — спросил Середа с улыбочкой. Веселая такая улыбочка, только вот Семенову она сразу не понравилась, за внешней веселостью у артиллериста незаметненько так просвечивало начинающееся бешенство. Видимо и ефрейтор что-то такое почуял, подобрался, покосился на развеселившегося сержанта.
— Это все возможные варианты? — немного напрягшись, уточнил лейтенантик.
— Нет, разумеется. Некоторые пробираются к фронту, стараются его догнать. Фронт, к сожалению, не стабилизировался, отдаляется все время — невозмутимо сказал лекарь.
— А iншi не бiгають як оголошенi за фронтом, а б'ють окупантiв, де бачать — не без подковырки, но очень тихо, заметил пышноусый.
— Полная палитра выбора. Но вы так и не сказали — какое предложение у вас — кивнул лейтенантик.
— И про паек, к слову — опять влез Середа. А Бендеберя похлопал глазенками и как бы невзначай пересел чуток в сторонку. Чтобы не загораживать от Середы пышноусого.
— Паек? По объявлениям судя — тридцать оккупационных марок и харчи. А главное — грабить можно, потому как разрешается при обысках у коммунистов и бандитов изымать излишки, которые не заберет германское командование — весьма спокойно пояснил врач.
— И кто эти бандиты?
— А все, кому немецкая власть не нравится. Или — точнее — все, кто не нравится немецкой власти — отметил лекарь.
Семенов переглянулся с потомком. Тот слушал очень внимательно, даже не заметил, что у него рот приоткрылся.
— Значит, рекомендуете нам не бежать к фронту, а пойти в полицаи? — задушевно спросил артиллерист. Но лекарь оказался не так прост. Он искренне удивился:
— Это когда я вам такое предлагал, молодой человек?
— Да вот только что — ощерился по-собачьи сержант.
— Товарищ командир, вы тоже так поняли мой ответ на вопрос вашего подчиненного? — очень спокойно и ровно осведомился у Берёзкина лекарь. Очень так аккуратно спросил, словно по тонкому льду шел.
— Я могу и ошибаться. Потому — говорили бы вы прямо, без околичностей — устало ответил Берёзкин.
— Мы тута люди простые, чуть ли даже и не из народа — съехидничал Середа.
— Тогда скажу прямо — раз вы не сдались в плен, не остались в деревнях с бабенками и вроде бы не собираетесь в полицию — то нам нужна ваша помощь. У нас есть... эээ... некоторое количество людей, которым не очень нравится германская власть на нашей земле. Беда в том, что большая часть наших людей или имеет несовременный военный опыт, или не имеет военной подготовки вовсе. В лучшем случае — нормативы ГТО, что для серьезных дел мало. Как говорилось в сказочке — и патроны есть, да стрелять не умеют. Потому предлагаем — чем вам за фронтом бегать — примите участие в организации и обучении нашего отряда.
— Хворого до себе Жук забере, скаже, що племiнник з Харкова приїхав, до тифом захворiв, цiєї хвороби нiмцi як вогню бояться, поранений поки в лiсi отлежатся. Їжею вас забезпечимо, а ви нас повчiть — добавил серьезно пышноусый.
— И чему я вас научу? Я артиллерист, наводчик — свысока заметил Середа. Лейтенант тем временем думал, прикидывал про себя что-то.
— I танки є i гармати. Тут по лiсом i болiт багато чого залишилося — не моргнул глазом мужичок.
— Ясно предложение. А если мы откажемся? — спросил Берёзкин.
— Тогда с вас две винтовки с патронами за мой визит, ну и что еще сможете дать за мешок провизии, который мы вам привезли, в телеге лежит. Табаку, извините, тогда не дадим, самим пригодится. Разумеется, судьба ваших больных и раненых будет решаться вами самостоятельно.
— А если мы вам оставим под расписку? И харчи под расписку заберем?
— Нам ваши расписки не нужны, если уж честно. Нам за них трудодни не начислят.
— То есть отказываетесь помочь рабоче-крестьянской красной армии?
— Отнюдь. Как раз мы хотим помочь РККА. Разрушая активно тыл германской армии. Как это бывало не раз раньше. И поляки, и Карл Двенадцатый, и Наполеон под номером один и Вильгельм под номером два — все они от наших партизан горя хлебнули сполна. И Гитлеру то же светит. Как говорилось в одном романе об аристократической жизни в высшем свете — мордой — и в говно! Нам нужны опытные, обстрелянные бойцы и командиры. То есть вы. И как уже было сказано только что — тут по лесам и болотам много всякого разного, с чем мы сами не разберемся.
— Прямо и танки есть? — донеслось с плащ-палатки, на которой лежал танкист.
— И танки есть. Даже тяжелый танк с пушкой сорок пятого калибра — уверенно сказал врач.
— Путаете вы чего-то, такой калибр для пистолета годится, а не для тяжелого танка — мрачно усмехнулся Берёзкин.
— Вполне возможно, что и путаю, вам виднее — легко согласился лекарь. И пояснил:
— Вы военные люди, вас этому учили. Я просто этот танк видел — сидит в болоте по башню. И пушка из башни торчит. Вас смущает еще что-то?
— Да. Кроме того, что нам положено воевать в составе военной структуры, а не партизанщиной заниматься, меня лично сильно смущает то, что я сталкивался здесь с откровенно враждебным или, как самое малое — недружелюбным отношением местных жителей к 'москалям' и 'кацапам'. Помнится мне, что партизанское движение возможно только там, где местные поддерживают. А иначе — кончится все быстро и плохо — хмуро молвил лейтенант. Видно было, что он упорно думает, как быть дальше.
— Скажите пожалуйста, вы в ходе своих скитаний по тылам противника совершали нападения на вражеских солдат и офицеров? — спросил врач.
— Разумеется — удивился Берёзкин.
— Рушниця у них не наше, i кулемет теж дивний, пiстолети знову ж — намекнул на свою наблюдательность помалкивавший в разговоре вислоусый.
— Вот видите — победно сказал лекарь — вы уже занимаетесь партизанской деятельностью. Единственно, что мы предлагаем изменить — это взять под свою команду и обучить эээ... несколько новобранцев. Попутно — заметьте — взять на вооружение еще и более серьезные штуковины кроме ружей. Для чего надо разместиться стационарно, получая, что важно — провизию от населения, причем по доброй воле. Конечно, тут есть как и везде и сволочи и мрази и властолюбивые перевертыши. Но народные массы пойдут за теми, кто даст лучшую жизнь. И вот тут советская власть переиграет немцев стопроцентно. Могу вас уверить — уже переигрывает.
— Знаете, я не заметил, чтобы это было так — недовольно оборвал его речь лейтенант.
— Вы просто не видите все это в упор. А мы тут живем. Можете мне поверить — немцы уже сейчас делают все, чтобы настроить все местное население против себя. И дальше будет только хуже — уверенно, как о точно ему известном факте сказал врач.
— Они что, идиоты? — удивился Берёзкин.
— Нет. Они цивилизованные европейцы — непонятно ответил лекарь.
— Извините, я вас не понимаю совершенно — несколько растерянно заявил лейтенант. Семенов про себя подумал, что в общем-то полностью с ним согласен. Лектор из политуправления толковал не раз, что цивилизованность — вещь хорошая, а тут вон как загнуло.
— Видите ли, эта война достаточно обыкновенна. Это типичная колониальная война.
— Вы хотите сказать, что мы — дикари какие-то? — удивился лейтенант.
— С точки зрения германцев — несомненно. Точно такие же дикари, как африканские негритосы или жители Индии или Китая. Разве что кожа белая и глаза не раскосые. Знаете, немцы искренне удивлены тому, что у нас оказались самолеты, танки и артиллерия, что они несут потери 'словно против них воюют европейцы!' и что они уже должны бы были взять Москву, а еще пока не взяли. Впридачу немцам растолковали, что они — носители истинной Веры, что здесь им противостоят силы дьявольских безбожников и немцы чувствуют себя как истинные крестоносцы. Вы же видели — у них на технике не свастика, которая государственный символ — а гамма-кресты, религиозные символы еще первых христиан! Как они гордо свои штык-ножи и всякие там кинжалы носят! — убежденно высказал врач.
— Так под прежних рыцарей косят, значит, дескать тоже меченосцы опоясанные. Дворяне! Рыцари! И на пряжках их ремней 'С нами бог!' выбито. Как и положено крестоносцам! — кивнул внимательно слушавший его Середа.
— Ну, тогда я атеист, если бог с ними — усмехнулся лекарь — А как вы узнали, что у них написано на пряжках?
— Нетрудно прочитать — пожал плечами сержант.
— Владеете немецким? — откровенно обрадовался лекарь.
Середа кивнул, не без показной скромности.
— А як по нiмецьки буде 'кулемет', а, служивий? — тут же полез с проверкой пышноусый.
Сержант не без иронии посмотрел на него и с ленцой выдал:
— Das Maschiеnengewehr oder 'Tippmamzel' im Militärjargon.
— Машинный хевер — это верно, а остальное что там такое? — неожиданно на чистом русском, но схарактерным для южан произношением спросил хитрый мужичок.
— На армейском жаргоне пулемет немцы часто называют между собой 'пишбарышней', ну в смысле — машинисткой. Стрекочет, как на пишмашинке стучит.
— Ну вот видите! Нам остро нужны знающие люди. Вот и подумайте, товарищ лейтенант — таскаться с ранеными по лесам, или быть в составе отряда в несколько десятков человек, которым вы нужны как учитель. А они вам — как местные жители, знающие тут каждую тропинку. И раненым вашим гораздо лучше будет — потому как мы в первую голову развернули лазарет. У нас ведь тоже есть раненые.
— Вы уже воюете?
— Нет, нас сильно потрепали во время обороны города. Костяк отряда — комсомольцы из истребительного батальона. Героические ребята, да необученность боком выходит.
— Так вы уверены, что немцы быстро от себя оттолкнут местное население?
— Уверен, товарищ лейтенант. Как только немцы пришли — почти сразу появились объявления, приказывающие всем зарегистрироваться по месту жительства. Все должны записаться, чтобы у старосты был список всех, кто в деревне живет. Всем взрослым выдается аусвайс — удостоверение личности. Жить без аусвайса запрещено под страхом смерти. Так как не успевают с выдачей аусвайсов — то в нескольких деревнях выдали таблички с фамилиями — на веревках — люди на шее носят. Запрещается под страхом смертной казни оказывать помощь красноармейцам и чужакам без документов, укрывать евреев, хранить оружие, включая охотничье, радиоприёмники, лодки без разрешения, переезжать жить в другой населённый пункт без разрешения. Перемещаться в городах можно только с 7 до 18 часов, а в деревнях с 6 до 20 часов, пойманных в комендантский час на улицах — расстреливают. Без разговоров! Патрули стреляют без предупреждения. Также бьют на поражение в людей, идущих вне дорог, по лесу, встреченных в ночное время, а также кто находятся вблизи железнодорожного полотна в зоне 'отчуждения'. В гости в соседнее село ходить нельзя — надо брать разрешение. Мосты почти все перекрыты, без пропуска — задерживают. Колхозы не распустили, землю и скот не раздали. Налоги — увеличили. Очень сильно увеличили. Начисляют даже с количества печных труб, кошек и собак. Сами берут, что захотят, не платят, понятное дело.
Реквизиции все время, то одно, то другое, и постоянно солдаты ходят по домам, жратву берут, матка, курки — яйки — млеко. Птицу повыбили в первые же дни, свиней теперь редко у кого найдешь. Тут, знаете, рассказывать долго можно! А сами врут без передышки, нагло, постоянно, дескать, германский орел теперь защищает вас, новая Европа работает во имя свободы и порядка! Такой новый порядок — не охнуть!
* * *
Менеджер Лёха
— Понятно — протянул лейтенант. Лёхе показалось, что он не очень поверил в сказанное. Звучало оно все и впрямь неправдоподобно, все-таки культурная нация, Мерседесы и БМВ делает, а тут какие-то жути про них рассказывают, прям все нельзя.
