В этот миг она ненавидела саму себя за свою гибельную любовь к Луи, злилась на него, потому что он всё это видел — и не находил в себе смелости принять хоть какое-то решение, жалела и презирала несчастную Анну и винила себя за разбитую — теперь это уже стало фактом — жизнь Филиппа, за то, что отправила на верную смерть ни в чём не повинного Этьена. И всё это за один влюблённый взгляд бархатных чёрных глаз, за одну улыбку, за один поцелуй Луи. Мужчины, который боялся собственных чувств и обвинял её в том, что она решилась одна расплатиться по всем счетам, лишь бы он не замарался, не мучился, не страдал. Мир вокруг неё закачался, закрутился вокруг его оси, как неисправная карусель.
— Да, я отравила твою драгоценную Анну! Да, это я была у церкви Сент-Эсташ и герцог Майенн мой любовник, а не её! И я нарочно заказала второе платье-двойник, и это я подбросила тебе липовое письмо от Фоссезы! И это я довела Анну до самоубийства! И я ни о чём не жалею, слышишь?! И если можно было бы вернуть всё назад, я поступила бы точно так же!
Обжигающие, колючие слова летели ему в лицо отравленными стилетами. Незнакомый, дьявольский огонь зажёгся в бездонных светлых глазах.
— А теперь убирайся из моей комнаты! Убирайся из моей жизни ко всем чертям! К дьяволу в преисподнюю следом за своей Анной!
Это было последней каплей. В порыве безудержного гнева Луи с размаху ударил Регину по искажённым от ярости губам. Тёмная кровь тонкой, тягучей струйкой медленно поползла из угла рта на гордый подбородок, закапала на тяжело вздымающуюся грудь. Регина мгновенно замолкла, застыла, боясь пошевельнуться. Бешено вращавшийся мир остановился, замер. Луи тут же метнулся к ней, обнял, крепко прижимая её голову к своей груди. Одна рука его зарылась в пушистую гущу волос на затылке, вторая нежно гладила напряжённую спину.
— Бог мой, прости меня! Прости, я сошёл с ума, наверное. Я не имел права прикасаться к тебе. Прости, прости меня!
Регина безнадёжно всхлипнула, изо всех сил оттолкнула брата от себя и вкатила ему одну за другой две роскошные пощёчины.
— Ненавижу тебя! Ненавижу! — исступлённо выкрикнула она и тут же зажала себе рот ладонью, потому что следом рвались совершенно другие слова.
Но Луи ничего уже не нужно было говорить. В нём самом уже со звоном оборвалась натянутая струна, сдерживающая волну безумия. И сопротивляться не было сил. Оставалось только очертя голову броситься в бездну. Одним неуловимым движением хищника он дёрнул Регину на себя, обнял её за талию, сковывая железным кольцом слабые женские руки и закрыл её рот поцелуем.
Это было падением в пропасть, у которой не было дна, прыжком в ледяную реку без берегов. Мир исчез, будто всё это время служил лишь декорацией к их встрече, а теперь стал не нужен и его убрали чьи-то руки. Луи сразу, едва их губы соприкоснулись, понял, что больше никто и ничто не сможет заменить ему этой женщины, горько-медового вкуса её поцелуев, трепета её гибкого тела, что все остальные дни и ночи с другими женщинами растворятся без остатка через минуту и никогда не всплывут из глубины прошлого. И в будущем уже никого не будет. Ничего больше в его жизни не будет. Только этот бесконечный поцелуй. И знал, что Регина тоже это понимает. Но остановиться было уже не в их силах. Они не могли ни оторваться друг от друга, ни полностью отдаться страсти. Пошатываясь и держась только друг за друга, они стояли и целовались, как сумасшедшие. Наконец, Луи опустился на ковёр и увлёк за собой Регину. Их страсть перехлестнула края и дикие, необузданные сущности вырвались наружу. Лентами, клочьями, лоскутами полетели по комнате срываемые одежды, зазвенели падающие на пол браслеты и серьги, раскатились горошины жемчуга и бирюзы. Воздух пропитался запахом цветов, смятых двумя разгорячёнными, мечущимися по ковру телами. Небо рухнуло и разбилось на осколки и взмыл над землёй вихрь яблоневых лепестков. На персидском ковре смешались каштановые и рыжие кудри, руки тонкие золотисто-розовые и могучие матово-белые, длинные стройные ноги и перекатывающиеся мускулами широкие плечи, жадные пересохшие губы и нежные налитые груди. И над всем этим безумием гремели торжественным гимном трубы победы. Победы страсти над всем миром, земной любви — над равнодушным небом.
ГЛАВА ХIV. Братья, сестры, любовники, соратники
Но любви простятся вольные
И невольные вины.
А.А. Ахматова
Этьен Виара, уже собравшийся в дорогу, в последний момент решил получить благословение не у своего наставника, не у кардинала Лотарингского, но у женщины. Ему просто необходимо было увидеть на прощанье своё божество, свою единственную любовь. Убедиться в том, что она его любит, что она его ждёт. В том, наконец, что эта сказочная красота действительно живёт на грешной земле. И он свернул на улицу Гренель.
Дворецкий сказал, что госпожа отдыхает, но отправлять восвояси святого отца, духовника графини не осмелился. Тем более, что иезуит обещал смиренно подождать в гостиной, пока девушка проснётся. Он действительно около получаса ждал, когда Регина спустится, но время шло, а её всё не было, и тогда монах встревожился. Слухи о трагической гибели невесты Луи тоже не давали ему покоя и, кто знает, как отразилось на нежной красавице случившаяся беда. И не опередили ли его приспешники короля, чтобы погубить её, Регину?!
При этих мыслях сердце бешено забилось в его груди и он опрометью бросился наверх, в спальню графини. И замер в коридоре: из-за приоткрытой двери доносился чей-то негромкий плач вперемешку со счастливым смехом и приглушённый низкий голос, в котором бурлила и клокотала такая страсть, что, казалось, вот-вот обрушится каменный потолок дворца. Потом всё это накрыл мучительно-сладостный стон, от которого у монаха подкосились ноги. Обмирая от предчувствия чего-то непоправимого, он тихонько приоткрыл послушную дверь. На ковре, среди вороха разорванных, беспорядочно разбросанных одежд, изломанных цветов, осколков посуды и перевёрнутых кресел лежали граф Луи де Бюсси и его сестра Регина де Ренель. Обнажённые, как Адам и Ева в день сотворения. Дрожащие, как застигнутые непогодой дети. Она изгибалась навстречу его яростному натиску и заливалась своим серебристым смехом, и стонала от каждого его рывка. Изящные пальцы её хватались за его плечи, как будто она тонула в штормовом море. И в глазах её светилось немыслимое счастье. Он наполнял её собой без остатка и каждое их движение, каждый вздох были так естественны и гармоничны, так совершенны были в своей любви их тела, такая бездонная любовь жила в их глазах, что Этьен был не в состоянии отвести глаз. Их грех был страшен и прекрасен.
Но потрясение сменилось ужасом, а затем сметающей всё на своём пути, выжигающей дотла все чувства ненавистью. Богиня оказалась суккубом. Под одеждами святой скрывалась шлюха и лгунья. Та, которую он боготворил, ради которой готов был отдать жизнь, совершить любое преступление, отважиться на самый страшный грех и вечное проклятие, обманула его. Использовала в каких-то своих, одному сатане ведомых, целях. Она посмеялась над ним. Каждое её слово было отравленной стрелой, её поцелуи были пропитаны трупным ядом, а ласки оказались страшнее объятий змеи. Она толкнула его в бездну смертных грехов, а сама прошла мимо, заманивая в свои сети другие души и также предавая их во власть дьявола. Её сказочная красота была творением нечистых, тёмных сил, орудием, созданным для того, чтобы соблазнять, обманывать и губить. Чудовище с обликом божества, вот кем была юная графиня де Ренель.
— Будь ты проклята, ведьма! Да настигнет тебя кара небесная, дьяволица, нечестивое отродье Лилит. Будьте вы оба прокляты! — прошипел одними губами потрясённый до глубины души юноша и отпрянул прочь от дверей, словно пламя ада раскалило их докрасна.
Но двое влюблённых, для которых ничего больше не существовало в мире, кроме их любви, которая, выплеснувшись, наконец, через края, затопила собой всю вселенную, даже не заметили его. Ни его почти осязаемая ненависть, ни глухое проклятие, произнесённое почти шёпотом, ибо весь голос иезуита переплавился в боль, ни его взгляд, которым он пытался испепелить их сплетённые в объятье тела, их не коснулись. Призрак Этьена растворился в гулких коридорах дворца Бюсси.
Ночью они так и не смогли сомкнуть глаз. Даже когда сил на любовь уже не оставалось, они просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, и руки их изучали каждую клеточку кожи, каждый волосок, каждую трещинку на губах, каждую складочку на теле. Они не говорили ни слова: все слова были сейчас лишними и могли только спугнуть нечаянное счастье, разрушить тонкую прелесть этой ночи. Слова могли напомнить о преступности их любви, о страшном грехе, совершённом ими. Сейчас они просто лежали, обнявшись, не сводя друг с друга счастливых глаз. Их дыхание сливалось в одно, одновременно опускались и поднимались их ресницы. Они оба были созданы только друг для друга и ни для кого больше. Их губы, тела и души сходились изгиб в изгиб, как две половинки одного неба, два осколка одного зеркала. За это совершенное единение плоти и души можно было заплатить самую страшную цену. Счастье, обрушившееся на них так внезапно и с таким грохотом, искупало сейчас любой грех.
Какое дело было этим двоим до законов Божьих и человеческих! В этом мире им нужно было только одно: чтобы эта ночь никогда не кончалась. Когда-то родные и любимые лица остались далеко в прошлом, голоса друзей и любовников растворились и исчезли напрочь из памяти. Они забыли даже собственные имена. На всей земле существовала сейчас только их Любовь и она диктовала свои законы и правила.
По-весеннему рано поднявшееся солнце ласково и насмешливо будило Город. Рассыпалось золотой пылью на шпилях соборов, озорными искрами блестело на замерших флюгерах, любовалось своим отражением в сонных водах величавой реки, заигрывало с разноцветными витражами церквей и дворцов, брезгливо касалось немытых окон и раскисших дорог. Город просыпался и постепенно, сначала медленно: где стукнут ставни, где прокричит шальной петух, где шумно выплеснут из окна содержимое ночного горшка, — потом беспорядочно, с гвалтом и суматохой, со стуком копыт и грохотом колёс, криками уличных торговцев и звонким смехом прачек и белошвеек. Запахи и звуки наполняли утренний Город, как рачительная хозяйка наполняет корзину для покупок. С глухим стуком открывались двери и лотки в торговых рядах, с шорохом и шуршанием разворачивались рулоны тканей, откуда-то уже лилась мелодия бродячих музыкантов и жалобная песенка сироты-побирушки. Поднимался тяжёлый, пропахший щелочью и дешёвым мылом пар от прачечных и вкусный манящий запах горячего хлеба из пекарен, вонь со стороны кожевенных мастерских сбивала с ног и дурманили легкомысленные ароматы парфюмерных лавок с мостов Менял и святого Михаила.
Протяжные, звонкие крики уличных торговцев разбудили Регину. Она лениво потянулась и, спросонок медленно осознавая, что покоится в чьих-то ласкающих руках, открыла глаза. И сверкающее ослепительной бриллиантовой россыпью и звенящее тысячи птичьих трелей СЧАСТЬЕ обрушилось на неё, как июльский ливень на иссушенную засухой землю. Прошлая ночь была не сном. Всё было наяву. И она впервые проснулась рядом с Луи. И первым ощущением после сна было тепло его рук, первым, что она увидела, были его влюблённые глаза. Его бархатный, густой голос окутал её пушистым покрывалом и говорил этот голос слова любви.
— Как ты прекрасна, когда просыпаешься! И я не знаю, чего больше сейчас в этом мире, твоей ошеломляющей красоты или моей любви к тебе. Как мог я когда-то быть с другими женщинами? Как мог я наслаждаться ими и любить их? Неужели это и вправду было? Я сам сейчас верю в это с трудом. Я не помню ни их имён, ни голосов, ни цвета глаз и волос. Во всём мире есть только ты, любовь моя. Нет ничего нежнее твоих рук, отзывчивей твоего тела, горячее твоих губ. Твоя красота — это насмешка над ангелами и вызов всем святым и демонам. Моя любовь к тебе сильнее смерти и выше неба. Я тону в тебе, растворяюсь без остатка. Каждый раз обладая тобой, я чувствую себя равным Богу. Пусть это смертный грех, пусть это дьявольская гордыня и неизлечимая болезнь. Мне всё едино. Нет никого во всём свете, кроме тебя. Нет ничего на земле, кроме моей любви к тебе. Я и представить себе не мог, что такое счастье возможно под этим синим небом, на грешной земле.
— Если б ты знал, возлюбленный мой, как долго ждала я этих слов! — слёзы прозрачными ручьями струились по её нежному лицу и Луи благоговейно собирал их губами, словно пил колдовское зелье.
Регина обняла его, приподнимаясь с измятых простыней, уткнулась носом ему в плечо и счастливо засопела, вдыхая запах его тела, прижимаясь щекой к груди, где гулко и неровно билось сердце. Билось только для неё.
— Дай мне слово, что больше никто, ни один мужчина к тебе не прикоснётся! — стискивая в железных руках её хрупкие плечи, потребовал Луи, — Я не смогу вынести этого, понимаешь ли ты? Знать, что чьи-то чужие руки касаются этого живого бархата, что твои волосы струятся в чужих пальцах и кто-то пьёт волшебное вино твоих губ, для меня страшнее инквизиторских пыток. Ведь ты принадлежишь только мне, как и я тебе. Ты была создана для меня, а я — для тебя. Я с ума схожу от ревности и ненависти.
— Луи, я люблю тебя. Только тебя, неужели ты не видишь? Или тебе этого мало?
— Я не хочу ни с кем делить тебя. Как можно разделить последний глоток воздуха перед гибелью, единственный глоток воды в пустыне?
— А зачем меня делить? Меня ведь больше нет. Есть только моё отражение в твоих глазах. Есть моя рука, спящая на твоём плече. Есть моё дыхание на твоих губах. Есть только моя любовь к тебе. Иногда мне кажется, что я родилась с этой любовью в своём сердце, с этой тоской по тебе и болью в каждой клеточке тела. Я умирала без тебя все эти годы и теперь мне целой жизни не хватит, чтобы насладиться этим счастьем — просто засыпать на твоей груди и просыпаться от твоих ласк. И слышать, что ты меня любишь.
— Бедная моя богиня, прости слепого и бестолкового меня. Прости. Любимая моя, как я жил без тебя всё это время? Неужели я мог видеть чьи-то лица и говорить, что они красивы? Неужели это я жаждал других женщин и добивался их любви? Я сам верил в то, что люблю их! Я писал им стихи, я мучился и ревновал! А на самом деле я всюду искал тебя. Твоё неповторимое лицо, твой дурманящий запах, твой колдовской взгляд, твою невероятную любовь.
— Ты был юным и глупым. Меня не надо было искать. Достаточно было просто позвать. Мы с тобой испугались своей любви и потеряли столько времени из-за ненужных предрассудков и страхов. Мы думали, что, отказываясь от своей любви, сможем сделать друг друга счастливыми, даровать покой. Но всё это не так! Я могу быть счастлива только с тобой. Только я могу любить тебя так, как ты хочешь.
— Любовь моя, беда моя, сестра моя, я едва не потерял тебя! Это Филипп учил тебя поцелуям, это Шарль учил тебя радостям тела, это Катрин учила тебя нарушать запреты и устанавливать свои правила игры. Я только смотрел со стороны и сгорал от желания и ревности, терял друзей, связывался с какими-то пустышками, прожигал жизнь. И причинял тебе боль. Бедная моя, как ты всё это выдержала?
