Тяжелая дверь поехала в сторону, познакомившись короткой вспышкой света с карточкой Татьяныча, и изнутри пахнуло машинным маслом, пылью и нагретым металлом.
— На метро похоже, — сказала Юля, — Запах, понимаете? Я была в Москве...
Татьяныч улыбнулся:
— А это и есть метро. Специальное, для наблюдателей. По поверхности ехать нельзя, они ведь — в целом — ничего о нас не знают. И никогда не узнают. Правило номер один гласит: не светиться.
— А правило номер два? — полюбопытствовала Юля.
— Правило номер два: если тебе что-то непонятно, прими это как данность. Представь, что ты, скажем, на другой планете — тебе легче станет.
В шлюзе было тепло, гудели электрические моторы дверей, стальной пол вибрировал от каждого шага. Чуть испугав Юлю, откуда-то появилась женщина лет пятидесяти в синем рабочем халате и молча протянула руку за карточками.
— Девушка с нами, — уверенно сказал Татьяныч, — До платформы. Слушайте, я думал, тут тоже никого...
— Никого и нет, — прокуренным голосом подтвердила тетка, — А кому тут быть? Мы вот — сутки через трое. И все. Рюкзаки получите. Просроченные, правда, пять лет не меняли. Но сойдет, лекарства только выкиньте.
— Лекарства-то у нас есть, — Татьяныч кивнул на штабель картонных коробок в руках Зуба, — Вам как, йод, парацетамол не нужен? Вата? Бинты?
Тетка засмеялась:
— Аптека с доставкой на рабочее место?.. Да не надо, есть все. Особенно бинты. Нас же взрывали, вы в курсе?
Юля вздрогнула. Татьяныч взял ее за локоть и кивнул женщине:
— В курсе. Но это все-таки не теракт, а так, мелкое хулиганство.
— Ну да, ну да... — женщина перестала смеяться, — Конечно. Надо теракта подождать.
— Я все понимаю, моя милая. И то, что войска надо прислать, тоже понимаю. Но я — сошка мелкая, а крупные тут не ходят.
Зуб уже сгрузил коробки на пол и регулировал лямки черного брезентового рюкзака с крупной надписью "Нефтехимик" на клапане. Лицо его оставалось непроницаемым, разве что морщины на лбу проступили резче.
— Все-таки пойдешь? — улыбнулся Юрий, — А как же жена, детишки?
— Не ерничай. С Юлей вон болтай, а меня пока не трогай. Я думаю.
— Чапай думает! Ну, надо же.
— Я с вами хочу, — тихо-тихо сказала Юля, — Пожалуйста. Возьмите.
— Нет, нельзя, — Татьяныч развел руками, — У тебя допуска нет. Меня посадят за нарушение правил. Надолго. Лет на десять. Хочешь, чтобы я сел?
— Врет, — хмыкнул Зуб, — Не сажают за это. Просто он отвечать за тебя не хочет, вот и все. Опасно там, совсем зона испортилась...
Прошмыгнула крыса. Тетка-дежурная прохаживалась взад-вперед по стальному настилу пола, сунув в карманы халата худые руки. У нее был вид от всего уставшего человека.
— Марат тебя отвезет, — сказал Татьяныч девушке, взвешивая в руке рюкзак, — Начальнику объяснишь, что это я распорядился тебе поехать с нами. Чтобы не влетело.
— Да все равно мне, — Юля поправила на голове красно-желтую кепку, — Сколько работать осталось? Отдел сокращают. Так и так выпихнут меня. И пинка на прощание дадут.
— Нас всех выпихнут, — философски заметил Зуб, — Еще года два, ну три, и станция закроется. Невыгодно нас держать. А я, кстати, ничего больше не умею, только АОС патрулировать. Вырос на этом. Вот веселуха будет...
— Хватит ныть, — попросил Татьяныч.
Все помолчали. Потом Юля спросила:
— Идете уже?
Юрий ей покивал:
— Удачи пожелай. Наверно, скоро вернемся. Не знаю. Должны.
Двинулись к шлюзовой двери, тяжелой, прочной, способной выдержать прямой зенитный обстрел. Надпись желтым по красному на четырех языках гласила:
"ВНИМАНИЕ! Зона действия Альтернативной Общественной Системы!
Просьба удостовериться, что карточки допуска по форме Љ 1Б находятся при вас. В случае попытки несанкционированного проникновения у вас есть 20 секунд, чтобы покинуть шлюз, после чего будет открыт огонь на поражение.
Приготовьте ваши карточки. Войдите за ограничительную линию.
Следуйте голосовым инструкциям".
Зуб и Татьяныч шагнули вперед, Юля осталась. Она смотрела, как две карточки исчезают в приемной щели, и на панели загорается яркая зеленая лампочка. Это было до смешного похоже на кадры из какого-то фантастического фильма о секретных лабораториях, и она, не удержавшись, фыркнула.
— Возьмите ваши карточки, — четко произнес усиленный динамиком мужской голос и повторил то же самое на английском, французском и немецком, — Нажмите "Ввод".
Дверь поехала со скрежетом застоявшегося механизма, и в расширяющуюся щель ровно задул неживой тоннельный ветер.
"Смотреть-то никто не запрещает", — мельком подумала Юля, стоя за ограничительной линией и нервно теребя ногти.
Это было то же самое, что стоять, склонившись над раскрытым люком самолета на высоте двух тысяч метров. Так же хватает за сердце. Сколько раз читано, сколько слухов пересказано, а все равно неизвестность страшит, как смерть. Не дышать — и в пустоту. Одним взглядом, за несколько секунд, объять все, что есть по ту сторону — и запомнить навечно.
Там было полутемно, горели вполнакала электрические светильники, блестели пустые ровные рельсы, убегающие в глухую черноту. Сухая ровная платформа зияла, как чистый лист бумаги — без слов, а вот между рельсов стояла вода, черная, как нефть.
— Э, а поезда-то почему нет? — изумился Татьяныч. — Должен пять минут как здесь стоять. Не понял — замены не будет?
— Не придет, заведем дрезину, — буркнул Татьяныч. — Делов-то... Вот, я помню, в девяносто третьем...
Дверь поползла обратно, и Юля напряглась, силясь увидеть и услышать что-то еще, хоть какую-то примету иного мира прежде, чем мир этот будет отрезан. А ничего. Чуда не произошло. Татьяныч обернулся, помахал рукой, улыбнулся сдержанно, а Зуб все шагал вперед, неся свои коробки, и ветер дул ровно, как вентилятор, раздувая их черные, как у монахов, одежды.
Дверь закрылась, отрезав голоса. Юля постояла еще и пошла назад, к машине, где Марат снова сладко спал. Ей показалось — они никогда не вернутся, и сборы их в дорогу выглядели естественно лишь на первый взгляд. Они ушли насовсем, по своей воле или нет, но это — так.
Водитель проснулся, зашевелился, буркнул что-то и снова заснул. Юля уселась рядом, приблизила ухо к его губам: он напевал детскую песенку-считалку о девочке, которая устроила дома пожар просто потому, что была очень любопытным ребенком...
...Всколыхнулось. Я вижу красное зарево за огромным полем, на границе стылой черной земли. Мне нужно многое успеть до того, как воздух прорежут чистые лучи, и круглый небосвод зальет голубизна. Это — моя ночь. Если ничего не изменится сегодня — ничего не изменится никогда.
Страшное слово — "никогда". Я сам себе страшен сейчас, потому что впервые не знаю, кто я на самом деле и где нахожусь. Вроде бы — все ясно: угасающий день, окраина города, в котором я вырос. И я, уже не впервые, стою здесь, сунув руки в карманы, и смотрю на закат.
Но что будет, если этот закат — последний?
* * *
Мне мало что осталось рассказать о своем прошлом, все теперь покрыто для меня словно бы тонким слоем пепла, даже самые светлые воспоминания — Хиля, наша с ней квартира, уютные вечера под круглой лампой со стеклянным малиновым абажуром, милая мордочка Ласки, забавные вещи Зиманского и он сам со своими зализанными за уши волосами и нелепыми костюмами. Впрочем, Зиманский канул в прошлое не навсегда, но я еще не подозревал об этом, покидая моросящим летним днем маленький северный поселок.
Мне дали повышение — перевели в Управление по распределению жилого фонда, в областной центр, и последняя картинка, относящаяся к глухому северному краю — мелкий дождь, блестящий, будто маслом политый асфальт центральной площади, мокрая черная машина и беременная (теперь уже — бывшая) жена Ремеза, которая принесла от него письмо.
— Извините, Эрик, — у нее оказался довольно приятный голос, а лицо совсем смягчилось и стало грустно-женственным, — он тут прислал для вас... Может, не возьмете? Вдруг там какие-то гадости?
Я уже погрузил свои чемоданы и стоял, держа над нами обоими зонтик.
— Как, Лиза, муж не обижает?
— Нет, — она улыбнулась. — Муж у меня хороший, на вас чем-то характером похож. Называет меня только "ласточка". Так суетится с этим ребенком, просто смешно... Рожать только через три месяца, а он уже все купил, даже книжки с картинками.
— Книжки-то зачем? — я взял письмо и сунул его в карман.
— А для развития! — она похлопала себя по животу. — Мол, как только родится, будем читать ему вслух. Смешно, да?
— Он просто вас любит, — я пожал ей руку и забрался в машину. — Счастья вам.
— Тоня пьет, — тихо сказала Лиза. — Приходит со смены и пьет. В Санитарный будут отправлять, наверное...
Стыдно признаться, но Тонина судьба меня совершенно не волновала. Я даже не слишком удивился, когда прочитал через месяц в газете о ее гибели: забравшись в свой старый товарный вагон, она задвинула тяжелую дверь, разлила по полу большую бутыль керосина и чиркнула спичкой. В заметке говорилось, что она была сильно пьяна и не соображала, что делает...
И еще — тоже стыдно признаться — я долгое время боялся распечатать письмо, настолько живы были воспоминания о смерти, до которой оставалась всего лишь одна открытая дверь. Ремез мог меня убить и не убил по чистой случайности, просто, наверное, общая сила толпы перевесила его бешенство и разомкнула стальную хватку. Мне повезло, что это был не честный поединок — один на один.
Уже закончился ремонт в моей новой служебной квартире, просохла краска, а я все не вскрывал конверта. Он валялся в ящике стола, желтея, и полетел бы в конце концов в мусорное ведро, если бы не Глеб.
Точнее, не он сам, его-то уже не было на свете, а неожиданный привет из прошлого, догнавший меня на стыке каких-то двух эпох моей жизни.
Я позвонил Хиле, стоя в пыльной духоте центрального почтамта, и услышал почти незнакомый голос в трубке:
— Да!
— Привет, — помимо воли я говорил с ней мягко и ласково, как раньше. — Это Эрик, ты меня узнала?
— Эрик? — Хиля будто споткнулась о ступеньку крыльца. — Ну да, конечно. Привет. Ты откуда звонишь? Мне сказали, ты уехал...
— Уехал, и уже давно, — я засмеялся. — Отстала ты от жизни. Я тут даже жениться успел, да только... В общем, неважно, брак уже истек.
— К чему ты мне это рассказываешь? — ее голос остыл на несколько градусов. — Мне-то какое дело до твоей личной жизни? Кстати — я нашла письмо. С твоей стороны это мерзко, Эрик.
— Какое письмо? — теперь споткнулся я.
— Адресованное твоей матери, вот какое. Если честно, я думала на Зиманского, а это все-таки ты его стащил.
— Где ты нашла? — во рту у меня пересохло.
— Хотела выкинуть твою старую куртку, она в шкафу валялась, только место занимала. И вот там, за подкладкой...
— Ага, понятно. Да, это мерзко, — мне уже почти расхотелось разговаривать. — Как у тебя-то дела? Наверное, дети уж большие?
— Какие еще дети? Я и не замужем, с родителями живу.
Душа во мне взлетела, но тут же рухнула обратно.
— Что молчишь? — Хиля усмехнулась. — Мне только двадцать семь лет, я еще сто раз успею.
— Двадцать семь, — повторил я. — А мне все кажется — четырнадцать, как тогда. Боже мой, я половину жизни тебя знаю...
— А как твоя мечта о дочке — сбылась?
— Не совсем. Но я, по крайней мере, видел ее...
— Что? — Хиля на том конце провода застыла, кажется, в шоке.
— Ничего. Пока. Как только я буду готов вернуться — я вернусь. Может, и встретимся.
Она ничего не ответила и повесила трубку, а я торопливо, почти бегом, вернулся домой и разорвал конверт. Каждое письмо обязано дойти до своего адресата — это закон.
Там, на крохотном листочке казенной бумаги, размашистым почерком Ремеза было написано: "Я выяснил. Это был твой дед. Поздравляю с такой правдой и желаю выжить с ней!". Он немного опоздал. Я все понял уже давно.
Остается добавить немногое: я попросил перевода через год и восемь месяцев, и меня вскоре отпустили на прежнее место, на прежнюю должность, в мой родной город. Я прилетел на "Ладье" вместо того, чтобы тащиться поездом, и впервые в жизни увидел в иллюминатор маленькую, совсем игрушечную землю с ровными квадратиками полей, лентами дорог, сверкающими монетками озер и разноцветными россыпями городов, похожими на раскатившиеся бусинки фантастического ожерелья. Помню мягкое самолетное кресло с белым подголовником, небольшой вкусный обед в лоточке из фольги, бумажный стаканчик красного вина, конфеты "Аэро" от тошноты, улыбающихся стюардесс в голубой форме с золотыми крылышками на пилотках и особый запах "Ладьи" — совсем не такой, как в крошечном "Икаре".
А город был все такой же старый.
Дом на набережной давно снесли по причине ветхости, и мне дали квартирку в центре, в полуподвале красивого добротного здания. Пригодились накопленные за годы севера деньги: я купил мебель, маленький холодильник, приемник с проигрывателем, книги, кучу новых пластинок, сделал ремонт и завел котенка, поразительно похожего на Ласку. Впрочем, малышу не повезло: он разболелся от подвальной сырости, и я отдал его кому-то в конторе. После мне рассказывали о нем каждый день: что ест, во что играет, как себя ведет — до тех пор, пока я не попросил прекратить, чтобы не расстраиваться.
На службе, в первое же утро, ко мне подлетела наша прежняя машинистка, красивая, совсем не постаревшая, и повисла у меня на шее. Я удивился, до чего рад ее видеть — а ведь, казалось бы, почти и не вспоминал. Она словно исчезла для меня в тот далекий день, когда ушла в декретный отпуск, и, стыдно сказать, мне даже в голову не пришло позвонить ей домой и хоть поинтересоваться здоровьем.
— Ну, свиненок! — отстранившись, она посмотрела на меня сияющими глазами. — Как я по тебе скучала! Хоть бы строчку написал, что ты, где ты... А Яну уволили, буквально сразу, как ты уехал — что-то она там натворила по моральной части. Так я, представляешь, ребенка под мышку и — сюда, печатать! Что было делать?..
Я засмеялся:
— У тебя кто родился-то?
— Обидно до слез — парень! — он тоже прыснула и оглянулась на улыбки сослуживцев. — Ты представляешь? Я-то на девчонку настроилась, бантиков всяких ей накупила розовых, а тут — здрасьте! Пацан, четыре двести, весь в папашу. И угадай, как назвала?
Я добросовестно задумался, но вдруг понял и искренне прижал руку к сердцу:
— Спасибо.
— Не за что, будут трудности — обращайся.
Все вернулось к прежнему, несмотря на пословицу, что в одну реку не войдешь дважды. На моем месте, оказывается, все это время трудился странноватый пожилой дядька, который собирал спичечные этикетки, солидно рассуждал о политике, учил окружающих жить и сочинял стихи — в общем, достал всю контору. За два месяца до моего возвращения его торжественно проводили на пенсию и вздохнули, наконец, спокойно.
— Ты вернулся — и молодость как будто тоже вернулась! — заметила машинистка, увидев меня на старом месте, за столом слева от двери. — Расскажи про север! Откуда у тебя шрам на лбу — белый медведь напал? Ты вообще какой-то взрослый, мне даже неловко тебя на "ты" называть. Привыкла: мальчик, мальчик, а тут... Ну, Эрик, не молчи, что ты надулся, как тезка твой, когда я ему конфету не даю?
