— А зачем ты наврала, что группу не помнишь?!.. Идиотка, я же мог в тюрьму сесть! Да ладно я, вот папа твой мог просто умереть! Началось бы отторжение — и все. Крышка!
— А вещи-то зачем трогать? — Аля зевнула. — Я рюкзак сдала на хранение, а не для того, чтобы в него всякие хабалки нос совали.
— Ты мне зубы не заговаривай! — доктор отдышался. — Это я идиот, я! Поверил на слово! Разжалобила ты меня!.. И как я не догадался военный билет твой посмотреть? Это же клинический идиотизм — забыть, что там у каждого человека записана группа крови! И она у тебя — первая! Положительная! Анализ это подтверждает!..
— Теперь — да. А тогда при вас делали. Или вы своей Ольге Васильевне не верите?
Усы доктора угрожающе поднялись:
— Я разберусь, что за хрень у нас творится!.. Реактивы тухлые или что — я разберусь!
Он был в этот момент удивительно похож на Старосту, и Аля засмеялась:
— Но ведь не началось отторжение? Все хорошо? Жив мой папа?..
Врач убито кивнул. Аргументов у него не было.
— Жив, — сказал он, наконец, в точности повторяя картинку из сна, приснившегося ей много лет назад. — Не понимаю, как, но — жив. И даже хорошо себя чувствует, чего обо мне не скажешь...
Аля откинулась на подушку. Все кончилось — больше никаких предчувствий и даже мыслей, просто — конец. Спокойной ночи.
* * *
Письмо от 3 января 2000 года, оставлено в боксе Љ 14 хирургического отделения Ангарской ЦКБ:
"Милый Юрка!
Пожалуйста, не сердись на меня, но вчера мне сняли швы, а сегодня я уезжаю домой. Делаю это, пока ты спишь, потому что просто не смогла бы с тобой разговаривать, слишком это тяжело. Врач сказал, что ты будешь жить, выздоровеешь, и все у тебя будет нормально. Значит, мое дело закончено, мне пора возвращаться к сыну.
Говорят: как Новый год встретишь, так и проведешь. Это был самый лучший Новый год в моей жизни, потому что я встретила его с тобой. Другого такого не будет. Спасибо тебе, Юра.
Пожалуйста, не сердись, что я не сдержала слова и не дождалась твоей выписки. У тебя семья, и ты должен к ней вернуться. Ты ведь все понимаешь. Сказка кончилась, и я просто не могу ждать момента, когда ты сам скажешь мне об этом. Очень будет страшно, если ты это скажешь.
Желаю тебе здоровья, счастья, долгой, полноценной жизни. Мечтаю умереть в один день с тобой и, надеюсь, так и случится. Очень тебя люблю.
Прощай (зачеркнуто). До свидания!
Твоя Саша
P.S. Специально не оставляю тебе никаких координат. Чтобы не было искушения. Будь счастлив".
Эпилог 1.
Я люблю тебя ненавидеть.
Воскресенье. Зачем слушать перед пикником грустную музыку? Таня поставила кассету "Эрейджи", включила магнитолу на полную громкость и достала новые джинсы.
Какой хороший день, просто не нарадуешься. Окно, как вентилятор, обдувает теплом. Листва шуршит. Ветер. Одиннадцать утра. Джим почему-то на улице лает, словно чувствует: хозяйка скоро уйдет туда, где не водятся собаки. Главное, чтобы Серега со злости не отлупил его поводком, жалко псину, какое-никакое, а любимое все-таки существо...
Ладно, пора успокаиваться и идти. Сегодня особенный день. Потому что "завтра" никогда не настанет. То есть, ровно в полночь, конечно, у всех начнется понедельник. У всех, кроме нее. Интересно, а т а м есть понедельники?...
На широком рабочем столе, рядом с новеньким компьютером, лежало письмо в незаклеенном конверте, и Таня погладила его, выходя из комнаты. Пусть прочтет, когда вернется домой. Все-таки муж, хоть и не вышло ничего из этой семьи, одна комедия, растянувшаяся на несколько лет...
"Сергей!
Я начну со слова "прости". У меня нет другого выхода. Ты сейчас злишься, а может, плачешь, хотя насчет твоих слез у меня давно нет иллюзий. Ты льешь их только спьяну. Ну, так напейся в мою честь и поплачь хоть немного!
Помнишь тот день, когда я подошла к тебе на улице и спросила дорогу? Думаешь, я действительно не знала, как пройти к Дому Книги? Глупости. Ты мне просто понравился. Да, ты, а не твои деньги! И не бросай, прочти до конца это письмо.
Где ты теперь, где твоя душа? Если она есть, конечно. Сомневаюсь. Никогда не видела. Да и есть ли вообще такое — душа?
Только не вздумай никому сказать и даже помыслить, что это просто взбесившаяся с жиру баба решила привлечь к себе внимание. Не прощу тебе, если ты подумаешь так. И не пойму тебя.
А знаешь, я никогда тебя особенно и не понимала. Делала вид, что понимаю, а тебе казалось, что мы — оба — понимаем друг друга. Теперь это и не нужно. Нет больше необходимости: мне — врать, а тебе — напрягать мозги. Не надо. Ты свободен. И я свободна.
Сообщаю: я уже давно страдаю депрессией. Про таблетки ты знаешь, но это была не "блажь" и не "дурь", а жизненная необходимость. Я не могла без них существовать. А теперь не могу существовать и с ними.
Про психиатра, который чуть не уложил меня в больницу, ты тоже знаешь. Это была действительно дурь. Но ты не в курсе, что уже полгода я лечусь у частного психотерапевта, который многое может тебе обо мне рассказать — кроме главного: почему я больше не хочу жить. Зовут его Левин Юрий Павлович. В конце письма будет его телефон. Смешно: он всерьез пытался понять, в чем дело. Спрашивал о детстве. О папе тоже спрашивал. Его интересовало, почему я считаю отца героем. Я нечаянно обмолвилась, что хочу быть похороненной рядом с ним. Левин, естественно, начал что-то о моем юном возрасте, о том, что рано умирать, и я закрыла эту тему.
А тебя я прошу: Сережа, меня должны похоронить рядом с отцом. Это даже не просьба, это — приказ. Я знаю, что церковь не разрешает хоронить самоубийц на нормальном кладбище, но ни мой отец, ни я не были окрещены. Так что, наверное, можно. Ты узнай там. Так надо. На памятнике есть место для моего имени, внизу, под значком радиоактивности. Пусть так. Не забудь.
Наверное, ты задумаешься, Сережа, зачем я это сделала. Так вот, в смерти моей я прошу никого не винить. Где-то я слышала, что так пишут самоубийцы. Не вини никого, в том числе и себя. Причин много. А может, всего одна, но я не смогла ее понять.
Кстати, если ты не знаешь: я тебя не люблю. Я никого не люблю, даже себя. Мы все недостойны любви, потому что, по большому счету, мы не люди.
Раньше мне казалось: человек — это оболочка, внутри которой — мир. Огромный, сверкающий, и у каждого свой. А выяснилось, что нет никаких миров. Даже мирков нет. Попадаются, конечно, на свете существа тонкие, одухотворенные, живые, но я таких не видела. Рассказывали. Фотографии показывали. А сама не видела. Да и где они такие водятся?...
Может быть, есть одно исключение — Алька. Ее любви хватило на многое, но беда-то в том, что я не верю даже в это.
Сейчас ведь никто никого не любит, и никто никому не нужен, Сережа.
Я ведь, милый, только на вид — деловая женщина с железными принципами. И мне только на вид уже тридцатник, если не больше. А ты знаешь, какая я внутри? Не знаешь? Потому, что не рассказывала? Или тебе это просто не нужно?
Внутри я все тот же одинокий ребенок, смертельно боящийся змей, темноты, оборотней, зловещего значка радиоактивности на могиле отца, ребенок, которого редко гладят по голове и называют ласковыми именами. Ребенок, все существо которого умоляет о простом, человеческом, а ему подсовывают дорогие игрушки, чтобы отвязался...
Я не могу объяснить тебе, почему умираю сегодня, в воскресенье, в такой славный летний денек. Не могу! И никто не может!
Но я решила твердо, и не будем больше об этом. Завещаю тебе все свое имущество, а так же то, что останется от моей машины (надеюсь, ты сможешь ее восстановить и еще долго кататься в свое удовольствие). Книги отдай моей матери и скажи, что я их не читала: неинтересно. Компьютер, принтер и прочую "оргтехнику" дарю моей лучшей подруге Альке Голубкиной (телефон тоже смотри в конце письма) с пожеланием стать великим писателем. Джима, если он тебе надоел, можешь усыпить.
И найми кого-нибудь, чтобы убирал могилу. Я же знаю, что тебе всегда некогда.
Прощай. Твоя жена Татьяна".
Второе письмо, для подруги, упало в почтовый ящик на углу:
"Милая моя Алька!
Ты как-то сказала: "умирать не страшно, страшно не жить". Надеюсь, ты поймешь меня, малыш — не жить я больше не могу.
Я желаю тебе даже не счастья, а просто хоть одного такого же дня, как был у нас с тобой в армии, в самом начале, в мае! Мы были детьми. Я желаю тебе еще одного дня детства, и все.
Прости меня, если сможешь. Скажи сыну, что тетя Таня уехала в Америку, он поверит. Не говори ему пока, что я умерла. И еще передай привет Леше Устинову. Он, хоть и дурак, а человек хороший.
Прощай. Целую тебя. Диспетчер".
В "Гранд-Чероки" их набилось семеро, и понеслись, весело распугивая воскресных "чайников". Москва утекала прочь, словно раскаленная, пыльная, неживая декорация.
Кто-то сказал: "Танька, ты сегодня хороша, как никогда". Она оторвала пустой взгляд от дороги и выдавила улыбку: "Как никогда — это мощный комплимент!".
А завтра опять приедут немецкие коллеги и начнут задавать въедливые вопросы, отвечать на которые — ее работа. В белом офисе под люстрой-вентилятором, у окна с видом на реку Москву, среди всего этого дикого бумажно-электронного хлама. В строгом костюме ненавистного зеленого цвета. С радостной улыбкой. Какое счастье, что всего этого уже не случится!...
Таня любила скорость, но муж Сергей никогда не гнал даже по пустой трассе и запрещал это делать ей. А она отчаянно мечтала вдавить в пол педаль газа и лететь, зажмурившись, в никуда. Это ведь лучше, чем жить нигде и никак.
Заговорили, как всегда, о работе. Таня закрылась от них привычной железной крышкой и вдруг с неожиданной легкостью подумала о том, что и лето — тоже последнее. Все последнее. И в офис не надо. И Сергея она больше не поцелует. Хотя нет. Еще один раз. Перед тем, как...
Распахнулись навстречу чужие жаркие леса, в которых водятся лишь комары да крапива. Зайцев — и то не осталось, всю живность добрые люди извели своими выхлопами, кострами, машинами и пустыми бутылками, разбросанными под каждым кустом.
Небо не жалело тепла. Берите, пользуйтесь, берите!
Машина разогрелась, как печь. Открытые окна не спасали. Облако над горизонтом повторяло контур леса, словно в издевательском сне. Поля мелькали, как кадры кинопленки. Все — чужое. Родина, березки... Психотерапевт как-то спросил: "Ну, хорошо, а природа-то вас интересует?"... Природа! Птички-цветочки. Ей тогда захотелось завизжать: "Какая, к черту, природа, если я у-ми-ра-ю!!!"
Но в кабинете дорогого частного врача визжать не принято, и она промолчала, качнув головой отрицательно.
"Депрессия у вас, деточка... Ярко выраженная депрессия. А это, знаете, излечимо. Это вам не рак легких, который вы рискуете заработать, если будете столько курить!"
"...Депрессия? Но мне, простите, нужен не диагноз, а совет, как выжить — если это, конечно, возможно. Вы дадите мне такой совет?.."
На маленьком военном кладбище, среди прозрачных осинок, улыбается с серой шероховатой глыбы молодой усатый капитан химических войск, ниже выбито: "Плетнев Николай Сергеевич, 1947 — 1987", а еще ниже стоит черно-желтый знак смерти.
Как странно, что на памятник почти никогда не падает солнце...
"Да, я считаю его героем, доктор. А как иначе? Кого еще мне считать героем, как не собственного отца, который жизнь положил за этот проклятый реактор? Молодой, здоровый, красивый, умный — и вдруг его не стало. Умер в госпитале, а я совсем девчонкой была и значка того самого стала бояться панически. По ночам просыпалась, звала: "Папа!", но никто ко мне не приходил. Мать рыдала в своей комнате, но она-то была взрослая, уже битая этой жизнью, а я от ужаса и тоски едва с ума не сошла. Последний герой моей жизни — отец. Я хочу быть с ним. Но умираю все-таки не поэтому.
И одиночество тут тоже ни при чем. Думаете, я одна? Да одна я даже не бываю, все время люди, люди вокруг, толпы людей, и всем что-то надо, телефон не затыкается, друзей у меня — Бог знает сколько, а еще друзья мужа, коллеги по работе, соседи по дому, по спортзалу, по пляжу, собачники эти проклятые.... Поговорить не с кем? Да вы что! Помолчать бы недельку...
Скажите просто: вы не знаете, что со мной?.."
Возле указателя "Новоселки" свернули в густой лес и увидели крошечный водопад. Брызги, как стекло, разнесенное взрывом. Вода с прозеленью. Низкий мостик с волосами водорослей внизу. Кувшинки в коротком речном аппендиксе. Воздух пахнет нагретым болотом. Стрекочет кто-то живой в камышах. А берег гладкий, чистый, бежевый, как плед. Травка прохладная — дальше, к деревьям. Лечь, руки раскинуть. Уснуть.
— Таня, держи Джима! Сейчас в воду полезет!...
Доставали сумки, стелили брезент, потом — одеяла, бережно ставили в тень пиво в ящиках, коккер-спаниель рвался из рук, скулил. Уставший от жары ребенок Марины и Игоря возмутил нежную воду, забрался по колено, собака тянулась следом.
Радио в машине закончило выплевывать рекламу и заорало писклявым голосом. Таня прислонилась к капоту, наматывая на руку дергающийся поводок, и закрыла глаза, чтобы не видеть солнце.
Собирали хворост. Она как-то забыла, что сегодня — Маринкин день рождения. Плохо портить человеку праздник.... Но — еще один понедельник?!...
"...Мечтаю? Да ни о чем. Мечтала закончить школу на "отлично" — закончила. В армию дернулась — взяли с радостью. Замуж захотелось — вышла. И даже вроде бы по любви. Институт — вуаля! Диплом в кармане. Работа? Есть работа, есть хорошая зарплата, даже на ваши услуги хватает, доктор. Ребенок? А вот этого у меня нет. Какой, к черту, ребенок, если деньги зарабатывать надо?.. Да и не хочу. Многие не хотят. У каждого свое хобби. У одних — дети, у других — собаки, у кого-то еще — матрешки расписывать или кино снимать... Мое хобби, например — на диване валяться обоими глазами в "ящик", у мужа — торчать на работе до второго пришествия. Если, конечно, на работе...
А, вы имеете в виду глобальную мечту? То есть — всей жизни, что ли? Да нет у меня никакой мечты. И не было. Умереть я хочу, доктор, и умру, если медицина мне не поможет..."
Купаться полезли в эту лужу. Глубина по... в общем, вам по пояс будет. Но полезли, с таким видом, словно бросались под танк. Лягушек пугать. Муж Сережа с ранней лысиной и кривыми ногами (странно, раньше и не замечала, что они у него кривые...), толстая именинница Маринка в пошлом розовом бикини, ее малорослый муж Игорек, одинаково тощие и спортивные супруги Тихоновы, Маринкино визжащее дитя и собака Джим. Все в одну речку. Будто суп из людей и зеленой воды получился, смотреть противно.
Пора?... Нет, не сейчас. Пусть выпьют, иначе не уехать незаметно. У Сергея чутье, как у ищейки. Тревогу поднимет на весь лес, и задуманная смерть не состоится.
Она улыбнулась с игрушечного берега, вертя в руках брелок с ключами от джипа. "Это моя машина, — подумалось. — Ты мне ее подарил". Да что машина, она-то не сильно должна пострадать...
— Та-ня! Иди к нам! Вода — парное молоко!
