— Понимаете ли, товарищ командир, народ уже отвык от того, что вот, например, немецкий солдат взял и застрелил парикмахера за то, что тот его случайно порезал во время бритья. Народ не очень понимает, почему в ресторан 'вход только для немцев'. То есть и раньше не все ходили в тот же ресторан — но могли, а теперь — нельзя вообще всем. Кроме германцев. Вы себе такое можете представить?
— И с несколькими водоразборными колонками — точно так же. Вода только для немцев! -заметил пышноусый. Акцент малоросский у него был сильный, но по-русски говорил он правильным, литературным языком, не суржиком, который Лёха слыхал прошлым летом.
— Первым делом виселицу поставили на три персоны на площади в райцентре. И тут же стали вешать. Четыре раза уже обновили. Первыми раненых ребят повесили. Что вокзал защищали — сказал лекарь.
— Порку палками ввели официально. И уже вовсю порют. Разложат на лавке перед людьми и лупят.
— По заднице? — сильно удивился Середа.
— По заднице — палкой. Это за мелкие провинности. И без суда — добавил пышноусый.
— Может быть перегибы на местах? — спросил недоверчиво Берёзкин.
— Некоторая рассогласованность и у немцев есть, это верно. На кладбище несколько красноармейцев пряталось, так моя соседка побежала и немцев привела. Те кладбище быстро прочесали, красноармейцев в плен, а винтовки поломали — сразу затворы выкинули, приклады оземь отбили, обломки в кучку сложили, бензином побрызгали и пожгли. А через пару дней другие немцы заставили все эти обломки тщательно собрать, а их офицер ходил и ругался, что оружие испорчено, очень был недоволен.
— В некоторых деревнях всех мужчин схребли — от 17 до 50 лет и ухнали — как военнопленных. А в друхих — не трохали. Полахаю, что кто-то приказ сверху выполнил от и до, а кто-то и манкировал — заметил пышноусый.
Дуэт у пришлых получался согласованный, прямо как по ФМ радио выступали.
— Так что публика уже недовольна, а скоро совсем волком взвоют — уверенно сказал лекарь.
— Вы же сами уже рассказали, что служащих немцам много — заметил лейтенант, пристально глядя на рассказчиков.
— А вот эти особенно бесят — зло усмехнулся врач.
— Немцы к себе берут охотно тех, кто советской властью обижен. А среди таких в основном отпетая ухоловщина или пьяницы — а им полную власть дают.
— Полную — это в каком смысле? — уточнил лейтенант.
— Три дня назад полицейский двух евреек утопил. У одной чулки ему приглянулись, а у другой кофта. Привел на бережок, приказал раздеться. Шмотки в узелок, а бабенок в воду загнал. Плавать они не умели, так и утопли прямо у бережка. Позавчера другой полицейский хотел даром забрать лукошко с яйцами, что две местные бабы принесли к поезду немцам продать. Торговки возмутились, так он их прикладом избил — одну до смерти, а у другой рука сломана и челюсть. Это так, что на слуху было, так-то такого густо. Вам тут трудновато себе представить. А люди теперь так живут. Обыденная жизнь.
— А эти торговки с яйцами — тоже еврейки? — уточнил Берёзкин.
— Нет, наши, хохлушки — удивился вопросу пышноусый.
— Это для дурачков все, насчет борьбы с жидовством. Разве что евреям первым достается. Немцев бесит само наличие тут русского государства. Славяне — не достойны иметь свое государство. Они если и смеют жить — то только рабами. В прямом смысле.
— Я не понимаю тогда — зачем баб бить? Рабов калечить — смысла нету, убыток сплошной. Раб — это ценность — так и у Джованьоли и у Майн Рида и у Твена написано — сказал лейтенант.
Лёха только подивился начитанности командира взвода. Все названные писаки были Лёхе незнакомы вовсе.
— Все верно. Раб — материальная ценность. Только не всякий человек — раб. Раб — это состояние души. Как лакей, например. Потому тех, кто мешает процессу рабовладения всегда показательно уничтожали. Так, чтобы запугать остальных. Чтобы масса рабов боялась не то, что протестовать — даже подумать о протесте.
— Мы — не рабы, рабы — не мы — усмехнулся Семенов.
— Вот товарищ красноармеец правильно сказал. Нас такому с букваря учат. Значит делать из нас рабов сложно. Потому по отношению к нам будет лютый террор. Такой, которого нигде в Европе нет. И нам нечему удивляться. В Конго цивилизованные бельгийцы за 20 лет колонизации уничтожили половину населения. Миллионов десять. Если работник работал на плантации плохо — в наказание его детям по очереди кисти рук отрезали. И эти отрезанные ручки перед хижиной лежали, чтоб работник помнил — не будет выполнять приказы белого господина — всем детям руки отрежут. А потом — и ему. Испанские колонизаторы в Южной Америке больше 10 миллионов индейцев угробили. Англо-саксы в Северной и Австралии да Индии — столько же. А у них тогда магазинных винтовок не было, и пулеметов, и танков с самолетами, ни газов. Так что перспективы у нас ясные и понятные. Только мы им не индусы и не негры. Они уже кровью умылись, а дальше им еще хуже будет — уверенно сказал врач.
— Потому и нужна ваша помощь — добавил пышноусый.
— То, что вы предлагаете не соответствует Уставу. А мы должны действовать по Уставу — возразил лейтенант хмуро.
— Странная у вас точка зрения — огорчился лекарь.
— Точка зрения простая — есть советские граждане, которые ОБЯЗАНЫ помогать доблестно отступающей РККА. Вы должны принять раненых, выдать расписку. А мы должны идти на соединение с основными силами действующей армии. Там наше место. С лесником договорились — сейчас выдадим две винтовки и сорок патронов к ним. Товарищ старшина, передайте сюда карабин с чехлом и патроны — повернулся лейтенант к Лёхе.
Потомок недовольно снял с плеча чехол, выгреб из кармана патроны.
Пышноусый достал карабин, повертел его в руках, сноровисто открыл затвор.
— Не пойдет этот — решительно сказал и вернул карабинчик оторопевшему Лёхе.
— Почему? — удивился и Берёзкин.
— Потому, что кончается на 'у', товарищ лейтенант. Потому, что оставить себе охотничий карабинчик этот — снизить потенциальную боеспособность нашего отряда, и так невысокую. Патроны ибо кончатся, а их точно не восполнишь, я такие первый раз вижу, а многое видал.
— У нас и так музей, а не вооружение. Истребительному батальону выдавали всякое старье, что на складах нашлось. Манлихеры, Энфилды, даже старинные Веттерли— Витали есть. И эти. Как их... Гра-Кропачека. Только вашего карабина не хватает для полноты коллекции архаического оружия. С патронами к ним, сами понимаете, трагическая картина.
— А я причем? И вообще, что за торговлю мы тут разводим? — ощетинился лейтенант.
— Торг здесь неуместен! — иронически припечатал Середа. Хотя показалось Лёхе, что не очень рад бравый артиллерист перспективе дальше переться по малознакомой местности.
Оба гостя и не почесались, совершенно спокойным тоном пышноусый заметил:
— Вы не топорщитесь, товарищ командир. Уставы и мы читывали, знаем. И не только Уставы.
Пышноусый хитро ухмыльнулся и нараспев продекламировал:
— Каждый советский хражданин обязан с оружием в руках отстаивать свободу и независимость своей социалистической Родины. Советский закон , выражая интересы народа, обязывает всех храждан защищать свое отечество от внешнего нападения. Нарушение этого закона — тяхчайшее преступление перед Родиной. Воинская служба представляет почетную обязанность каждого гражданина , ибо Красная Армия и Военно — Морской Флот защищают единственное в мире социалистическое хосударство , где власть принадлежит всему народу , где навеки уничтожено ухнетение человека человеком.
— Знакомые слова, а, товарищ командир? — вежливо спросил лекарь.
— Вы ведь присяхали? Я всегда готов по приказу Рабоче — Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче — Крестьянской Красной Армии , я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врахами, помните, а? Вот Родина, вот вы — защищайте, милости просимо. А вы нам ерунду какую-то пытаетесь втюхать, да задать лататы. Это, знаете, некрасиво, да.
— Не ерунду, а вполне себе нарезной маузеровский карабин — огрызнулся Берёзкин.
— Хладнокровный, решительный боец, пока у него есть патроны, недоступен для пехоты противника. А без патронов — соответственно, доступен. Потому нам нужно оружие под ходовой патрон. Под неходовой у нас самих несколько десятков есть. Потому с вас две советские винтовки, под них патроны имеются.
— Трофейное я отдать могу легко, а вот штатное советское — оно между прочим числится за бойцами. И одну винтовку раненного товарища отдам, а остальные — фиг — по-мальчишески запальчиво выдал лейтенантик.
— Один больной, да двое раненых — итого три с вас винтовки.
— А что тогда ваш лесник торговался за каждый патрон, словно старый еврей? — удивился лейтенант.
— Из принципа. С паршивой овцы, знаете, хоть шерсти клок.
— Мы, значит, паршивая овца?
— Ну, не лошадь же. Втюхиваете нам своих ранбольных и — фьють пташка! Пока по лесам блукаете — хлядь и война кончится. Так, что ли? — иронично глянул на фарфорового офицерика пышноусый
— Не так! Но нам нужно идти на соединение с основными силами! Положено так!
— Так мы ж разве против? Мы только — за! Вот они мы — давайте идите на соединение. И скоренько будет у нас вполне себе боеспособное подразделение, с которым уже можно серьезные дела делать. А дальше мы с соседями соединимся, мы такие не одни в лесах. И будет у вас справочка где вы все это время находились и чем занимались, соответственно вопросиков к вам будет меньше. А орден вы и тут получите.
— Ишь вы как все вывернули. Патронами не поделитесь? Их же у вас много?
— Будете уходить — не поделимся. Незачем отрезанный ломоть в чужой торбе солить. А вот если останетесь — то будет вам патроны. Пока правда, если уж совсем честно — у нас до чорта пистолетных — к нагану и ТТ. Но к винтовкам тоже скоро будет с походом. И харчи у нас есть и табак. А вообще тугой вы, лейтенант, прям как невеста нецелованная. Ломаетесь, как пряник печатный. Ну, предположим, выйдете вы к нашим. Через месяц в лучшем случае. Немцы-то уже Днепр перешли. А может — и не выйдете. Речек тут много, мосты почти все под присмотром. По дорогам идти быстро не выйдет, тоже под приглядом. Жратву тоже не просто получить. В итоге все равно в партизаны пойдете, как нарветесь на группу, где командир постарше вас по чину будет. Цыкнет он на вас — и куда вы денетесь. Но там-то и так командир будет, а у нас тут обученных — нету. Чином-то хражданским мы с паном лекарем повыше вас будем, да для военного дела это не значительно.
— И какой же чин у пана лекаря? — поднял вопросительно бровь лейтенант.
— А профессор он.
— Ого! А что профессор в такой глуши делает?
— Наши держали вокзал, чтобы несколько составов успели уйти со станции. Половина ушла. В том числе состав с эвакуированными. Но недалеко — в паре десятков километров германские авиаторы железнодорожный мост повредили — спокойно ответил врач, неожиданно оказавшийся аж профессором.
— Ясно. Нам с бойцами надо посоветоваться — сказал лейтенант.
— Кто ж вам мешает? Несите пока больного к телеге, заодно и посоветуетесь. А мы тут пока покурим. Кофеек у вас есть еще? — повернулся профессор к Середе.
— Для дорогих гостей — найдется.
* * *
Боец Семенов
Достать пару смазанных вчера винтовок из тайника было минутным делом. На всякий случай патроны из казенника красноармеец выдернул и, когда дотащили Усова до телеги, передал леснику оружие разряженным. Тот внимательно проверил полученное, пересчитал скрупулезно патроны, хмуро кивнул, и не спеша уехал по дорожке, увозя свою добычу и худенького Усова впридачу.
— Надо решить, что дальше делать будем — сказал Берёзкин, проводив телегу взглядом. Семенов переглянулся с бурятом.
— Так товарищ лейтенант — как вы и сказали — идти на соединение с нашими войсками — ответил пулеметчик.
— Понятно. Ваше мнение? — глянул на бурята.
— Он сказал — кивнул бурят на своего сослуживца.
— Вы, ефрейтор?
— От добра добра не ищут. Оставаться надо — уверенно заявил человек с непроизносимой фамилией.
— Ты что, сдурел? — удивился Семенов. Искренне удивился. Просто говоря — не ожидал такого. И немножко растерялся даже.
— Поясните — попросил своего пожилого товарища молоденький лейтенант.
— А что пояснять? Было нас десять человек неделю тому назад. А осталось четверо, двое неходячих — при том, что серьезных потерь мы за это время противнику не нанесли. Двести километров по территории противника еще идти... Да и прав этот хитрован усатый — если повезет и нарвемся мы дальше на таких же, только там окажется какой майор или полковник, да прикажет нам присоединиться — что делать будем? Точно так же и останемся. Боеприпасов — чорт ма, провианта — чорт ма, теплой одежды — опять же чорт ма.
— Половченя с начала с самого — лежачий — поправил лейтенант, внимательно слушая.
— Ты прямо как штатский какой рассуждаешь — заметил Семенов.
— Сынка, я солдатом был, когда ты еще и не родился — хмуро заметил Брендерберя, или как его там.
— Да я вижу, что ты старый — поддел ответно пулеметчик.
— И старый тоже. И партизаном был, так что знаю, что говорю. Башка немецкая далеко уползла. А хвост — вот он тутай. Хватай да тяни. Или башмаком наступай. Опять же — почему они нас уговаривают — мы и впрямь им можем сильно помочь. Опыта у нас хватает, чтоб делиться. Даже у тебя, молокососа — ласково уел Семенова ефрейтор.
— Ладно, потом поговорите — обрезал лейтенант раньше, чем Семенов успел отреагировать — вы, старшина, что скажете?
— Считаю, что оставаться надо — поразил пулеметчика с в самое сердце спокойный ответ Лёхи. Вот уж совсем не ожидал. Совершенно.
— Обоснования?
— То, что сказал ефрейтор. Вот мы шли себе и шли. Нарвались, извините, на вас. И теперь делаем то, что вы говорите. Нарвемся на старшего чином — опять та же песня будет. Ну, и чего бегать зря? Мне понравилось засады делать, так чем на бегу — так лучше тут. Кроме того, если удастся сколотить достаточно большое эээ... партизанское соединение, то вполне можно бы и о связи вопрос решить. Даже и авиатранспорта получать.
— Аэродром в лесу сделать? — съехидничал Семенов.
— Легко — спокойно сказал Лёха. Так уверенно, что Семенов опять растерялся — видел он аэродромы, хлопотное это дело. Но откуда потомку это знать — он же летчик только по петличкам! Но ведь уверенно говорит!
— Мнения разделились — хмыкнул лейтенант.
Махнул рукой, все поняли правильно и двинулись обратно.
— Слушай, а ты что говорил, что ты — солдат? Это же не по-нашенски, мы же — красноармейцы? — спросил пулеметчик у ефрейтора.
— Я, хлопец, родился в Австро-Венгрии. И променял убогое батрачество на солдатчину вполне добровольно. Тогда наших набирали в украинский легион сечевых стрельцов, за австрияков воевать. Потом — русский плен. Оттуда удрал — был в Галицкой армии, с поляками махались. Пока в тифу валялся — браты сляпсили у меня и сапожки и всю амуницию, вышел в обносках, словно неборак последний. Тут как раз попал к атаманше Марусе, от нее подался к Махно, немцев били, петлюру, деникинцев. А потом красные появились, к ним пошел, так что воевать мне нравится, мое это.
