— Ради любви к тебе. Ради твоего счастья я пойду на что угодно и выдержу всё. Я убью и солгу, предам и пройду по горящим углям. Я умру ради тебя.
Она смотрела на него открыто и прямо, готовая в это же мгновение умереть самой лютой смертью по одному лишь его слову. Готовая отстаивать до последнего глотка воздуха своё право на любовь перед лицом самого Господа Бога. И не было в мире такой силы, которую не смогла бы победить её страсть, неподвластная законам ни земным, ни божеским.
Луи глубоко и шумно вздохнул, словно хотел напиться досыта этой любовью, причаститься каплей той власти, которую имела над ним её красота.
— Нам надо уезжать из Парижа, — решительно сказал он. — Уезжать сегодня же. Медлить нельзя.
Регина молчала, прекрасно понимая, что стоит за решением Луи. Отлучение от церкви, пытки в подвалах инквизиции, позор, неизбежно падавший на их семью, публичная казнь, глумление толпы... Призрак кровавого кошмара, раньше только маячивший где-то за гранью сознания, за одну ночь превратился в реальность. Такого шанса раз и навсегда разделаться с Клермонами королевское семейство не упустит. На казнь сбежится весь Париж. Посмотреть на то, как полетят с плеч две самые красивые и самые безумные головы в городе, найдётся много желающих. Да ещё по обвинению в кровосмешении... Ей вдруг стало по-настоящему страшно. Страшно было умереть сейчас, когда счастье только-только легло в её ладони. Страшно было оказаться в руках палача и потом нести до площади свой позор под градом насмешек, камней и нечистот. Страшно было вдвойне за Луи, который вместе с ней прошёл бы все эти круги ада.
— Куда мы поедем? — покорно спросила она.
— В Анжу. В Сомюр.
— Почему не домой в Нормандию? Или в Амбуаз?
— В Нормандии нас будут искать в первую очередь. И там быстро узнают в жене графа де Бюсси его родную сестру. Амбуаз уже давно не наша собственность, он принадлежит Екатерине Медичи. А в Анжу о тебе не знает никто. К тому же там я губернатор и притом губернатор уважаемый. К тому же став губернатором Анжу, я получил разрешение обосноваться в Сомюре. Рене Бирагу и церковникам не так-то легко будет добраться до меня в моей вотчине. Я спрячу тебя в Сомюре от короля, от церкви, от Гизов, от всего света. Потом вернусь в Париж и что-нибудь наплету, лишь бы никто не подумал, что мы уехали вместе. Потом вернусь к тебе. Будет день, будет и пища. Со временем что-нибудь я смогу придумать, доверься мне.
— Но это не может продолжаться вечно! — в отчаянии прошептала Регина.
— Ничто не длится вечно. Пока нам нужно выиграть время. А потом твой супруг что-нибудь придумает.
— Супруг? Ты ещё не раздумал выдать меня замуж за Филиппа? — не удержалась она от колкости.
Луи чувствительно ущипнул её за бедро.
— Я себя имел в виду. Отныне ты — моя жена перед Богом, а мнение людей меня мало трогает.
— Перед Богом мы с тобой преступники. Так тебе скажет весь белый свет. А я тебе скажу, что богу мало дела до того, кто с кем спит и кто кому рожает детей. Он вообще редко обращает внимание на людей.
— Еретичка, — убеждённо припечатал Луи. — Обольстительная еретичка, прекраснейшая из ведьм, языческая богиня плотских утех, посланная мне небесами на зависть всему миру.
Регина гибким, тёплым плющом обвилась вокруг него, ласкаясь бесстыдно и трогательно. Этим утром она решительно ни о чём не желала думать, только наслаждаться любовью человека, которого ждала так долго.
Но Луи, столько времени предпочитавший плыть по течению и полагаться на судьбу — судьбу, которую всеми правдами и неправдами выстраивала Регина, — теперь начал действовать с присущей ему решительностью.
— Одевайся. В полдень мы должны уже выезжать из Парижа.
Регина захлопала ресницами:
— В полдень? Но... но это никак не возможно! Я ничего не успею! Мне нужно встретиться с герцогиней, у нас очень важное дело! Я должна дождаться письма от Жуайеза и ещё у меня много необходимых дел, которые нужно завершить, и пара важных встреч, и...и я просто не успею собрать вещи!
— Регина, — Луи говорил тихо, но в голосе его звучала гранитная твёрдость, так что у его любовницы-сестры не возникло даже мысли продолжать пререкания, — собирайся. В полдень мы уезжаем в Анжу. И об этом не должна знать ни одна живая душа. И больше никаких дел с семейством Гизов.
— Екатерина-Мария — моя единственная подруга, — попыталась напомнить графу Регина.
— Я знаю. Но и Гизов я знаю лучше, чем ты. И поверь моему опыту, они первые воспользуются нашим с тобой положением.
Регина могла поспорить с братом и привести доводы куда более убедительные, чем его многолетнее плавание среди подводных камней придворной жизни. Чтобы он не думал о Гизах, но в самые тяжёлые моменты её жизни Екатерина-Мария и Майенн всегда оказывались рядом и поддерживали её. В отличие от Луи, который всегда был прекрасным призраком мечты. Мечты, ставшей реальностью только благодаря той страшной и кровавой цене, сполна оплаченной Региной. Всё это она могла бы ему сказать и имела на это полное право. Но сейчас было не самое удачное время для свержения богов. Она любила Луи воистину слепой и беззаветной любовью и если ради этой любви требовалось отказаться от друзей, от собственных желаний и решений — она делала это, не раздумывая.
И потому она легко спрыгнула с постели, на мгновение ослепив Луи удивительной красотой и совершенством своего обнажённого тела, и принялась торопливо одеваться.
Через четверть часа весь дом уже стоял на ушах. Горничные заметались, как угорелые, но их бестолковая беготня была моментально направлена железной волей графини в нужное русло. Николетта кинулась собирать платья Регины, Жанна Маленькая отвечала за нижние юбки и ночные сорочки, Марианна собирала по всем шкафам туфли и плащи, Жанна Старшая укладывала многочисленные драгоценности госпожи. Юные пажи графа де Бюсси и его личные слуги дружно собирали вещи, упаковывали корзины, баулы и сундуки, закладывали экипаж. Все расспросы и просьбы были пресечены грозным рыком Луи и коротким приказом графини, спорить с которой не решалась ни одна живая душа в этом доме.
Мадам Беназет перехватила свою любимицу в её кабинете, когда та второпях выгребала из бюро свою переписку с Генрихом Наваррским и герцогом де Жуайезом. Кормилица медленно подошла к ней и долго, храня суровое молчание, наблюдала за сборами графини. Наконец, Регина, собрав все бумаги и тщательно перевязав их лентой, обернулась:
— Почему ты молчишь? Хочешь сказать что-то малоприятное? — прямо спросила она кормилицу, зная, что провести её всё одно не удастся и потому не унижаясь до вранья.
— Я могла бы многое сказать, девочка моя. Только ты вряд ли меня послушаешь и всё равно сделаешь по-своему. Слишком хорошо я тебя знаю.
— Франсуаза, не рви душу! Говори, как есть. Меня уже сложно обидеть или укорить.
Кормилица ухватила девушку за руки, крепко сжала её нежные ладони и едва не плача заговорила:
— Девочка моя, одумайся! Что ты делаешь? Ты же погубишь и себя, и его! Пойми, назад пути не будет. Думаешь, никто ни о чём не догадывается? Думаешь, я не знаю, как ты ночи напролёт стояла у его дверей, только что на луну не выла? Господи, да уже завтра весь Париж будет судачить о том, что графиня де Ренель сбежала со своим братом и любовником! О себе не думаешь, так его пожалей.
Регина молчала, опустив глаза и медленно наливаясь тяжёлым и неудержимым отчаянием обречённого, а кормилица всё говорила, из последних сил пытаясь спасти двух своих любимейших беспутных детей, заблудившихся в своей любви, как в тёмном лесу, и уверенно шагавших к пропасти:
— Подумай, девочка моя, ведь эта страсть пройдёт, вы оба прозреете и сами ужаснётесь тому, что сотворили. Вы будет проклинать друг друга и возненавидите сами себя. От вас отвернутся все, вас отлучат от церкви. Луи никогда не сможет вернуться к положению блестящего придворного, любимца Франции. У тебя никогда не будет ни семьи, ни покоя, ни доброго имени. Вспомни о том, какое имя ты носишь! Сколько поколений ваших с ним предков перевернутся в фамильном склепе! Голубка моя неразумная, не позорь своё имя! Вспомни семейную честь! Что сейчас чувствует твоя матушка на небесах? Какие горючие слёзы проливает? Господи, да ведь король вас казнить велит! Тебе же голову отрубят или повесят, или на костре сожгут и Луи в пыточную отправят и позорной смерти предадут на площади! Никто из Клермонов ещё не заканчивал свои дни на Монфоконе!
— Кто-то же должен открыть эту прелестную традицию французской знати, — передёрнула плечом Регина.
Пламенная речь кормилицы разбередила ей душу, напомнила позабытые страхи и вернула дурные предчувствия. Мадам Беназет знала, куда бить: трезвый рассудок и семейная гордость могли удержать графиню на краю гибели. Могли. В любом другом случае. Но сейчас перед нею стояла не графиня де Ренель, а сама Любовь. Слепая, безумная, грешная, не ведающая ни законов, ни границ, бесстрашная. Истинная. И её колдовская песня заглушала и голос разума, и даже голос крови.
Регина качнулась вперёд, обняла кормилицу, прижимаясь щекой к её влажному от пота виску и сказала всего одно слово, ставя точку в безнадёжном разговоре:
— Прости.
Взяла свёрток с письмами и вышла в коридор. Мадам Беназет безутешно разрыдалась, оседая на пол и сбивчиво повторяя слова молитвы. Её нежная, светлая, прекрасная девочка безумной птицей летела навстречу гибели и вместо крика ужаса из её горла лилась звонкая песня счастья. Искрящееся радостью будущее лежало у её ног; любовь и поклонение лучших дворян Франции, благосклонность сильнейшего клана Гизов были у неё; любой титул, любой замок, любые земли и почести ждали только её выбора. Она всё это отбросила, словно ненужный хлам, отбросила легко и бездумно ради нежного взгляда чёрных глаз великолепного Бюсси. Без сомнения, они были бы блистательной парой, они подходили друг другу, как два крыла одной птицы. Но они были родными братом и сестрой... Ах, если бы Регина полюбила Филиппа де Лоржа! Если бы их свадьба состоялась! Её бедная, неразумная девочка была бы счастлива с таким человеком, как Филипп. И тогда Франсуаза была бы спокойна за неё и могла умереть, нимало не волнуясь за её будущее.
Но два огня, столкнувшись, не могли не выжечь всё вокруг. Регина и Луи летели навстречу гибели, увлекая за собой всех, кто их любил, и первой жертвой оказалась невезучая Анна. И мадам Беназет знала, ощущала каким-то внутренним чутьём, что самые страшные потери ещё впереди.
Повозка тронулась и Регина оглянулась на родной дом: на пороге стояла, утирая слёзы, вмиг постаревшая кормилица. Девушка отвернулась и уронила голову на плечо Луи. Её мечта сбылась и впереди их с Луи ждали дни и ночи любви, годы счастья. И ни в какие дурные предчувствия верить не хотелось. Она выбросила из памяти убийство Анны, любовь Этьена, Филиппа и Шарля, загнала на самое дно души чёрные воспоминания о пережитом в Лувре кошмаре. Ей не хотелось уже ни мстить королю, ни возводить на престол Гизов, ни плести интриг с Катрин, ни веселиться с Майенном. Одна ночь перевернула всю её жизнь, стёрла все планы и намерения, и сейчас Регина жила и дышала только любовью. В который раз ей приходилось делать выбор и она вновь и вновь выбирала Луи. Будущее и прошлое, Лувр и Париж, честолюбие и сладчайшая месть и даже самое дорогое, что было у неё — любовь Филиппа — она поставила на карту ради того, чтобы услышать одно-единственное слово из уст Луи. Чтобы сейчас ехать с ним хоть на край света и не бояться ни смерти, ни вечного проклятия.
Отведя рукой бархатную занавеску, она смотрела в окно экипажа, торопливо и жадно стараясь вобрать в свою память Город. Прощаться с ним было больно, и не было никакой уверенности в том, что какой-либо другой город сможет его заменить — другого Парижа на земле не существовало. Колёса экипажа прогрохотали по мосту и древние камни попрощались с нею. Безвозвратно исчезали вдали высокие шпили соборов, прекрасные в своём неповторимом уродстве горгульи с башен Нотр-Дама, высокий фасад Дворца Правосудия, витражи Университета, сады Лувра, шумные рынки, берега Сены. Растворялись в дорожной пыли яркие краски нарядов парижских модниц и заваленных зеленью, фруктами и овощами лотков уличных торговцев; тёмные силуэты лодок и барж, медленно плывущих в утреннем тумане; высокие лестницы и мансарды. Запах города, которые ни с чем невозможно было спутать, эту гремучую смесь духов, выпечки, нечистот, рыбы, цветов и гниения сменял чистый, вольный аромат утренних лугов и распускающихся почек. Пожалуй, единственным, что могло примирить Регину с отъездом из Парижа, был свежий воздух. Париж, город, подаривший ей самую жестокую боль и самый счастливые минуты, самую большую любовь и самое страшное унижение, друзей и врагов, открывший ей власть и бессилие её красоты. Город, в котором она училась жить, бороться за свою любовь и наслаждаться любовью, которую дарили ей другие. Для неё отныне и навек у Парижа было лицо графа де Бюсси.
Ни Регина, ни Луи не заметили сутану иезуита, чёрной тенью мелькнувшую у городских ворот...
А потом Регину целиком захватила дорога. Серые извивы её пыльной ленты завораживали графиню ещё со времён отъезда из монастыря, только тогда болтливая Ортанс портила всё впечатление, теперь же прелесть путешествия была вдвойне украшена присутствием Луи. Юной графине казалось, что он знает всё на свете! У Луи определённо был дар рассказчика. Он знал множество забавных историй обо всех постоялых дворах, где им доводилось ночевать; знал, какие битвы гремели во время Столетней войны в окрестностях той или иной деревушки, на чьи деньги и в память о ком были построены капеллы и гробницы, кому принадлежали замки на берегах второй великой реки Франции — Луары и чем были знамениты их владетели. Луи был живым путеводителем по стране и Регина только успевала удивляться, откуда он всё это знал, как легко запоминал малейшие подробности и как увлекательно мог всё это рассказывать. Он заставлял её то смеяться до боли в животе над очередной историей о подвыпившем монахе, то плакать, как наивную провинциалку, над трагической повестью о любви молодого вассала и жены старого ревнивого графа, то дрожать от страха, как маленькую девочку, во время рассказов о жуткой резне, устроенной наёмниками во время войны между Англией и Францией.
Его внимательно слушал даже Лоренцо, роняя тягучую слюну на дорожное платье хозяйки и переставляя могучие лапы — внутри повозки ему было тесно и душно, и жутко скучно, и всей своей собачьей душой он желал бежать за колесами по нагретому, утоптанному тысячами копыт и ног тракту рядом с Шарбоном, но чувство долга не позволяло оставлять обожаемую хозяйку ни на минуту. Тем более что её второй охранник, занявший законное место Лоренцо рядом с ней, не вызывал у пса никакого доверия. Явная нелюбовь его к Бюсси забавляла Регину. Похоже, из всех окружавших её мужчин, пёс более-менее благоволил к молодому Гизу. Остальных воспринимал как соперников и врагов. Или добычу. Никаких объяснений Лоренцо не желал и слышать. У него была своя железная собачья логика и с этим приходилось считаться. Всё, что оставалось Луи — по возможности не раздражать верного телохранителя Регины.
