Я сидел, жмурясь от тихой радости:
— Да все хорошо. Просто я, кажется, счастлив снова вас всех видеть. Особенно тебя, конечно.
— А-а, — она понимающе махнула рукой. — Бывает. Через неделю втянешься и опять начнешь бухтеть, как тебе все надоело. Я тоже, как вернулась, первый день тут летала, громко вереща... Слушай, это правда, что Эльза тебе больше не жена?
— Все правда, — я снова жмурился.
Эта женщина, наверное, осталась единственным близким мне человеком, словно опровергая собой идею о том, что между двумя людьми разного пола невозможна настоящая дружба. Она была мне именно другом, преданным, ласковым, все понимающим — таким, о котором мечтает, пожалуй, любой. И все-таки — я еще не отчаялся найти кого-то, кто однажды скажет: "Я тебя люблю", и это на самом деле будет любовь...
...А потом я, который сроду ничего не крал, неожиданно стащил куртку в магазине промышленных товаров. Но сначала, за две недели до этого события, в дверь моей квартиры прерывисто позвонили — если не ошибаюсь, это было часа в два ночи, в сильную вьюгу.
Я крепко спал возле газовой печки, и снилось мне что-то хорошее, теплое, похожее на ощущение от Ласкиной шерсти или от мягких волос моей дочери — неважно, просто это было — счастье. Тревожное повизгивание звонка оборвало сказку и вернуло меня в темную ночь, полную завываний ветра и снега, бьющегося в стекло.
Зевая и натыкаясь на углы, я добрался до двери, выглянул в глазок и увидел в свете старомодной угольной лампочки закутанную фигуру пожилого мужчины в надвинутой до самых глаз черной вязаной шапке.
— Кто там? — хрипло со сна спросил я, надеясь, что этот странный человек просто ошибся дверью.
— Эрик, это ты, что ли, хрипишь? — голос его показался мне очень знакомым. — Открывай, это я, Егор.
— Егор?.. — распахнув дверь, я всмотрелся в его морщинистое лицо. — Зиманский Егор?..
— Ну, ты даешь! — он шагнул через порог, обдавая меня снежным холодом, и захохотал. — А вот тебя время не берет, черта этакого! Что, не узнаешь?
Я узнал, хотя и не мог поверить в это: неужели Зиманский?.. Он сорвал шапку, и я увидел у него обширную плешь, покрытую мелкими родинками, словно веснушками. Лицо тоже сильно износилось, и мы теперь совсем не производили впечатления людей с пятнадцатилетней разницей в возрасте: я все еще выглядел очень молодым и вызывал материнские чувства у сорокалетних женщин.
— Ну, Эрик! — Зиманский повернул меня к свету. — Ну, привет... братишка.
С собой он принес большой туристический рюкзак с потертыми лямками и туго затянутыми ремнями и с облегчением поставил его на пол в прихожей. Я, все еще крайне озадаченный, пошел ставить чайник, а Зиманский уселся разбирать вещи и кричал мне через всю квартиру:
— Я Хилю видел! Да-да, серьезно. А она здорово пострашнела, на мать похожа становится. Толстая, переваливается, как утка... Немного ты потерял! Слышишь меня?
— Слышу, слышу, — я тоже видел бывшую жену, но не считал, что она выглядит так уж плохо. — Ты варенье будешь? Наша машинистка меня угостила, апельсиновое.
— А-а, это та, которая тебя усыновила, в конторе? Как она, родила?
— Да, у нее мальчик — тоже Эрик.
— Ну, надо же! — захохотал Зиманский. — Это любовь!
— Все бы тебе издеваться, — я вернулся и стал смотреть, как он раскладывает по полу какие-то сшивки топографических карт, плотные бумажные пакеты, пачки фотографий, топорик, моток электрического шнура, фонарь, несколько теплых свитеров, "кошку" с тросиком, монтировку. Руки у него загрубели и были содраны на костяшках, словно ему пришлось с кем-то драться. А глаза меня просто поразили — они горели лихорадочным, почти сумасшедшим огнем, способным, кажется, поджечь все вокруг.
— Эрик, — он поймал мой взгляд, — а я тебя не стесню, если поживу какое-то время? Мне, видишь ли, пока некуда деться...
— Ради Бога, — я присел рядом с ним на корточки и взял в руки сложенную карту. — Что это?
— Это... — Зиманский посмотрел и усмехнулся, — это планета Земля. Планета, которой не существует. Сам не знаю, для чего я ее взял, мне эта карта и не нужна.
Я расстелил на досках пола огромное, закатанное в целлофан полотно:
— Какие-то части... Острова, что ли?
— Материки, — он весело засмеялся. — Ты все такой же дремучий и дикий. У вас, конечно, своя география, но нельзя же не знать, что на нашей планете...
— Погоди! — невольно перебил я. — А твое письмо? Зачем ты это опять — "у вас", "у нас"...
— А письмо — это просто так, — Зиманский посерьезнел. — Уж больно Хиля рвалась мир посмотреть, вот я и решил ее остудить немного. Боялся, дел натворит, потом не выкрутишься. Знаешь, Эрик, она ведь не побоялась бы тебя бросить, лишь бы увидеть место, где существует телевидение. Нашла, тоже мне, диковинку...
— Ну, она меня и так бросила, — я все еще разглядывал карту. — А где наша страна?
— Во-от тут, — он очертил пальцем небольшой участок материка с полукруглым словом "Евразия". — Значительная территория. Соседние страны гораздо меньше.
Я не верил ни одному его слову, но слушать было занятно.
— А вот тут — мы, — Зиманский обвел еще один участок. — Видишь, как интересно? На первый взгляд выходит, что наши границы заходят друг за друга. Но это — не границы в обычном понимании, тут совсем другое... Карта старая, семидесятого года, по ней не видно, как все обстоит на самом деле. Тогда вас вообще не наносили, считалось как бы, что вас и в природе нет.
Засвистел чайник.
... — А потом у нас на станции взорвалась бомба, — рассказывал он через несколько минут, старательно дуя в чашку, будто пытался загасить в ней пожар. — Представляешь, заступаю утром на дежурство, и вдруг ка-ак даст! — очнулся уже на газоне, башка разбита, кровища хлещет...
— Как это — бомба? — удивился я, вспомнив рассказы северян о ядерных взрывах. — Какая?
— Не знаю. Обычная бомба. Говорят, почти полкило тротила. Это вещество такое, взрывчатое. Серьезно станцию раздолбило, ни одного стекла, потолок в машинном зале обрушился, вся проводка к черту... Ты так не смотри, теперь это в порядке вещей.
— А кто... ну, кто это сделал?
— Террористы, — буркнул Зиманский, делая осторожный глоток. — Хороший у тебя чай, вкусный.
— Ты погоди, какие террористы? Кто это?
— А черт знает. Ведь не поймали... — он невесело улыбнулся. — Сам знаешь, не пойман — не вор. Ну, а я, недолго думая, рюкзачок собрал и — огородами. Суматоха, паника, сигнализация воет... на меня дежурная даже не посмотрела, когда я пропуск свой в щель вставлял. Лицо знакомое — и ладно. Потом-то, ясно, спохватились, да только где ж меня искать?
— Так ты просто сбежал, что ли?
— Выходит, сбежал, — он погладил свою конопатую плешь. — У меня вход только в первый сектор, но автоматика, как всегда, не работает, сам дверь отжал — монтировкой вон той. И бегом, аж пятки засверкали, — ему стало весело, и он заулыбался, вспоминая. — Дней десять добирался, боялся в гостиницу зайти — вдруг у вас деньги изменились или что-то в таком духе. Потом обнаглел, конечно. Ничего у вас не меняется, вы — не мы.
Я положил ему еще варенья. Спать совсем расхотелось.
— Милый ты мой! — Зиманский вдруг порывисто обхватил меня за шею и притянул к себе. — Как же здорово, когда есть друг! Знаешь, как в стихах... "Когда есть друг, то безлюбовье не страшно нам, хотя и дразнит бес легонько по временам...". Это Евтушенко, — пояснил он на мой вопросительный взгляд. — Для тебя пустой звук, а у нас он — поэт очень известный.
— А как дальше?
— "Бездружье пропастью не станет, когда любовь стеной перед обрывом ставит свою ладонь".
— Красиво, — я кивнул. — И точно, наверное — если бы я знал, что такое любовь...
— Не грусти! — Зиманский беспечно махнул рукой. — У тебя в жизни хоть что-то вроде любви было, а я и этим похвастаться не могу. Не любят меня женщины, никого они не любят, кроме самих себя...
— Ну, начинается, — я выбрался из его неловких объятий. — Еще один Ремез на мою голову...
Он вдруг насторожился:
— Что за Ремез?
— Он меня чуть не убил, на севере...
— Давай-ка, рассказывай. Знал я одного Ремеза, на редкость мерзкий тип...
Часов до шести утра я только говорил, а Зиманский — внимательно, навострив уши, слушал и удивительно напоминал при этом сову, я чуть не засмеялся над выражением его лица.
— Нет, это не тот, — наконец, вздохнул он, как мне показалось, разочарованно. — Может, брат? Ты не в курсе, от кого твой-то обо мне узнал? Нет? Жалко. Хотелось проследить цепочку. И сильно он тебя отделал?
— Жив, как видишь, — я уже немного охрип от непрерывного монолога и снова захотел спать. — Долго, конечно, отлеживался. Ему дали шесть лет, по максимуму, на урановых шахтах.
— А Тоня твоя — ну и сучка! — искренне восхитился Зиманский.
— Перестань, — я безудержно зевал. — Мне сейчас на службу идти, даже не представляю, как работать буду. Ты тут отдыхай, поешь что-нибудь, в холодильнике вроде колбаса осталась. Чаю попей. Я в шесть часов вернусь.
— Может, не пойдешь? — он поймал меня за руку. — Сто лет не виделись!.. Хотя да, о чем это я. У вас же не принято работу прогуливать, все забываю.
Через силу проглотив кусок хлеба с маслом, я оделся, брызнул в лицо холодной водой из-под крана и заставил себя настроиться на долгий служебный день. Зиманский уже развалился спать на моей кровати и лишь помахал вслед, не вставая:
— Ты только не задерживайся, сразу приходи. Странно мне как-то здесь одному.
— Книжки почитай, — я тоже помахал и вышел.
Холодный ветер меня все-таки разбудил. Нет лучшего средства от сонливости, чем двадцатиградусный мороз.
Ни на что не похожее чувство овладело мной по пути, в автобусе с раскрашенными ледяным кружевом стеклами. Я, конечно, и не думал куда-то сообщать о возвращении Зиманского, но — если поверить его словам — выходило, что он сбежал из своего прекрасного "другого" мира сюда, к нам, и это означает — у нас лучше! Если бы можно было с кем-то поделиться этим открытием, я немедленно крикнул бы на весь свет: ура, наша страна вновь победила, мы — самые, самые, самые!..
Хиля, наверное, сказала бы: "У тебя очередной приступ патриотизма, котенок", а я был просто счастлив, без ярлыков.
День тянулся медленно, но все же истек, и, войдя в свою квартиру, я увидел с удивлением, что Зиманский до сих пор спит. Он и не вставал, чайник, продукты на полках холодильника — все осталось нетронутым. В беспорядке валялись на полу вещи, так и не разложенные по местам. Как же он, должно быть, устал за свой долгий путь, что умудрился проспать целых десять часов?
На цыпочках, чтобы не мешать, я собрал себе ужин и уселся с книжкой (пусть говорят, что читать за едой вредно), но тут он застонал и открыл глаза:
— О! Ты что, не пошел на работу?.. Который час?
— Четверть седьмого.
— Надо же, как я... — Зиманский сел на кровати и потер опухшее лицо.
Потом он жадно ел сваренные мной макароны, пил в огромных количествах чай и говорил, говорил — его будто прорвало после долгого молчания.
Так у нас и пошло. С собой Зиманский привез двухлитровую банку чистого спирта; каждый вечер он разводил его водой пополам с вареньем и пил, как компот, ни на минуту не переставая рассказывать.
То, что я услышал от него, было неправдоподобно, но захватывающе, как интересная книга или фильм ужасов с призраками и летающими гробами — я слушал, открыв рот, хотя и не верил почти ничему из этого бреда сумасшедшего.
А как можно было поверить? Он говорил о странных вещах: о курсе какого-то "доллара", который все время то растет, то падает, о бесконечных гражданских войнах, о "наркотиках" и ужасной болезни, скосившей уже не одну тысячу человек, об убийствах и похищениях людей, о "мафии", русской и не русской, о нечестных политиках, о двух жилых домах, взорванных в центре огромного города, и жителях других домов, вынужденных охранять по ночам свои жилища, о разрушенном бомбой подземном переходе, о "ночных бабочках", о "нелегалах", о целом автобусе с детьми, которых бандиты взяли в заложники, об "экологической катастрофе" и озоновых дырах, о "клонировании" людей и загадочной овечке по имени Долли...
У меня начинала болеть голова, и тогда Зиманский резко менял тему.
— Дорогой Эрик! — сердечно улыбался он. — Ты даже не понимаешь, что счастливы вы только потому, что ни черта не знаете! Ни черта! Вы — подопытные кролики, микробы, которых поместили однажды в питательную среду, защитили пару диссертаций и позабыли о вас, а вы, милые, неожиданно начали в этой среде размножаться, целый мирок выстроили и никого теперь в него не пускаете! Ядерное оружие у вас есть, никаких мораториев на его использование вы не подписывали, черт вам не брат — конечно, вас боятся. Ой, как боятся! Даже не вас, а того одного, кто стоит над вами. Ты знаешь, как его зовут? Не знаешь? И я — не знаю! Но ладно — я, а тебе это просто неинтересно, вот в чем вся суть!..
Я вежливо кивал, надеясь, что он прекратит, наконец, фантазировать и поговорит со мной нормальным языком. "Отец" учил: надо дать человеку выговориться, он сам скажет все, что надо. Но из Зиманского извергался неистощимый поток слов, в которых он захлебывался сам, как в снежной лавине:
— Сказать, почему тебя не интересует глава твоего государства? Да потому, что тебе хорошо, сукин ты сын, ты молишься на свой гимн, на свой серп и молот, и ни хрена больше тебе не надо! Несчастное ты мое социалистическое чудо! Как я тебе завидую!
— А что тебе-то мешает?
— Знание! — он наливал себе новую порцию пойла. — Кто такой пессимист? Это оптимист, который слишком много знает!.. Однажды, когда наши деятели доберутся до вас, ты, беззащитная ромашка, первым сломаешься на этом. И мне будет тебя от души жалко. А они ведь доберутся, у вас же целый нетронутый оазис здесь!
— Ты имеешь в виду войну? — я чувствовал не страх, а лишь раздражение. — А кто ее допустит?
— Господи, не будет никакой войны, просто в один прекрасный день не я, а совсем другие люди отожмут монтировкой сломанную дверь и хлынут сюда скопом, как саранча!
Такие разговоры меня злили, и тогда он менял тему снова:
— Ну хорошо. Скажи, ты считаешь себя свободным?
— Конечно.
— Да нет, именно себя, лично! Как человека! Не понимаешь?.. Ну, делал ты хоть раз что-нибудь по своему желанию, а не потому, что так положено в обществе? Что ты плечами пожимаешь? Эрик, родной, да ты просто не представляешь, что такое свобода. Ты счастлив?
— Сейчас не очень, особенно когда ты заводишь свою шарманку.
— А ведь все взаимосвязано. Счастье — это свобода. Свобода выпустить себя из себя. Ну, как в детстве, когда ты взял и поджег сарай. Тебе этого захотелось, и неважно, что это плохо. Это свобода, вот и все.
Я устал. Странно как-то — устать от человека за такой короткий срок, всего за пару недель. Но он измучил меня неимоверно, до тоскливой боли в сердце, особенно своей пресловутой "свободой", на которой его окончательно замкнуло.
— Да ты попробуй хоть раз поступить не по шаблону! — сказал он мне утром последнего, решающего дня. — Попробуй сделать так, как хочется. Побудь плохим, неужели тебе ангелочком быть не надоело? Тебя так и будут бить, такого вот хорошего... Хороших никто не любит.
