Если проехать дальше, за Новоселки, есть другая река. Мутная, холодная, быстрая, а обрыв над ней высотою метров двадцать пять. Дух захватывает — двадцать пять метров полета! Мост разобран много лет назад, но дорога еще сохранилась. На том берегу — высоченные кучи песка. Под небо. Зачем, интересно?

Байкер Леша по прозвищу Дождь не побоялся прыгнуть оттуда. Правда, он не был при этом заперт в металлическую коробку с колесами — самый настоящий гроб, из которого не выбраться, если заблокировать двери и ровно наполовину приоткрыть окна...

"...Счастье? Нет, доктор. И не знаю, возможно ли. Счастье — это ведь состояние внутреннее. А у меня внутри серые, унылые, бесконечные сумерки. Серая дорога, поперек которой висит транспарант со словами "NO EXIT". Честное слово, там так и написано.

Я знаю счастливых женщин. Живут в бараках, с клопами, с соседями-алкоголиками, ссорятся с ними постоянно, но — счастливы! Пашут на фабриках от зари до зари, а потом еще и дома встают на вахту, но — счастливы! Мучаются с нелюбимыми мужьями, воспитывают детей неизвестно от кого, по ночам от тоски ревут, но — счастливы, по большому счету! Не понимаю! Не могу этого понять!

А что я могу сделать? Чтобы так же? Глаза чтоб горели? Чтобы любить мир и себя в нем? Чтобы солнышку радоваться?...

Доктор, а вы — счастливы?..."

— А теперь — за женщин! — Сергей поднял пластиковый стаканчик с водкой. — За наших милых женщин, чтобы они всегда оставались такими же красивыми, молодыми, и так же любили нас!...

Таня, улыбнувшись, налила себе апельсиновый сок: "Сорри, я за рулем".

Нельзя пить. Нельзя, чтобы остановили. Нельзя, чтобы последнее мгновение прошло мимо затуманенного мозга. Нет.

Все выпили за женщин. Она усмехнулась. Муж как-то сказал: курица не птица, а женщина — не человек. На черта же пить за нас, если вы так думаете? Выпейте за Джима. Он ведь не претендует...

Сергей начал нудно рассказывать историю про какого-то провинциального идиота, который заказал у них на фирме два контейнера водки "Привет", а расплатиться решил рублями.

— Покатаюсь, — Таня беспечно отряхнула коленки и поиграла ключами. — До разъезда и обратно. Купить мороженого?

Все закивали, и она, сдерживая дрожь странной, необъяснимой радости, уселась за руль послушного, глянцево-черного зверя. Джим попытался было забраться следом, но она мягко высадила его, мимолетно тронув губами мокрый собачий нос.

Вот!

Вековые деревья дернулись, поплыли. Осторожно маневрируя, она развернулась и выехала на пустое шоссе.

Неожиданное облако размером с ладошку закрыло солнце. На мгновение мир стал таким, каким Таня любила его в редкие минуты внутреннего покоя. Безветренным. Бессолнечным. Безлюдным.

— Н-но, лошадка! — пробормотала она. Теперь — только вперед. Полчаса никто не хватится. Будут ждать подтаявших брикетов пломбира и не узнают, что произошло. А потом будет поздно. Главное — ехать осторожно. Иначе остановят, и все сорвется.

Чем-то знакомым зацепило радио. Таня сделала погромче: точно! Любимая песня — как знак, что все правильно.

"I love to hate you" все той же группы "Эрейджи", красивая и непонятная песня, заставляющая на время снова, как раньше, чего-то хотеть. Хватило бы ее до реки, чтобы ничего другого больше не слышать — никогда! "Я люблю тебя ненавидеть". Как я люблю ненавидеть тебя, моя жизнь...

Ветер. Навстречу. Километров шесть еще до поворота на старую дорогу. Как завораживает скорость, Господи! А музыка? Поневоле жить захочешь, да только поздно немножко...

Таня не смотрела на спидометр — какая разница? На шоссе почти никого. Кто помешает? Можно и прибавить — на прощание. Ну, хоть раз! Раз в жизни лететь, отрываясь от горячего асфальта! Чтобы сердце, наконец, забилось в полную силу! Все ведь теперь ненужно, все прощено, забыто и ни копейки не стоит. Есть еще несколько минут полной и окончательной свободы...

Ее попытались остановить. Смутно, как сквозь пелену, она увидела выскочившего на дорогу человека с жезлом, но тут же забыла о нем. В конце концов, он ее все равно не догонит. Так немного осталось...

* * *

Фамилия капитана была Серов, и фамилия его водителя, сержанта, тоже была Серов. Их потрепанный "уазик" стоял чуть впереди белого "жигуленка" с надписью "Патрульно-постовая служба", хозяева которого лениво следили за дорогой, пока сержант заканчивал менять колесо с помощью одолженного домкрата. Негромко бормотала рация.

— Все, товарищ капитан... — мокрый, как мышь, водитель вытер пот со лба и шеи, — готово дело.

— Спасибо, ребята, — капитан Серов кивнул двоим в серой форме. Те ответили вялыми улыбками.

Неожиданно рация зашуршала и произнесла тихо и отчетливо: "Говорит пятнадцатый, всем постам. Пятнадцатый, всем постам! Задержать черный "Гранд-Чероки" госномер "А 37-37 МТ". Движется из Новоселок в сторону канала со значительным превышением скорости, около двухсот километров в час. За рулем женщина. Возможно... возможно, она под кайфом".

— Вот он! — серые живо запрыгнули в машину, а черное тело джипа уже пронеслось мимо, и лишь капитан Серов, совершенно не имеющий отношения к нарушителям, успел разглядеть за поднятым стеклом спокойное лицо. Ясные открытые глаза. Действительно, женщина, молодая и рыжая, которую он когда-то и где-то уже видел.

— Не догонят, — пробормотал он. — Куда им на "жигуле"...

— По "петле" надо было, — добавил его водитель. — Я бы догнал даже на нашей бандуре.

— Давай по "петле"! — Серов подтолкнул сержанта к машине. — Надо ее ловить, не нравится мне это...

"Петля" оказалась разбитой грунтовкой, срезавшей, однако, их путь почти вдвое. Остановились и вылезли, глядя на качающийся над дорогой "кирпич".

— Дальше ей некуда, — сказал водитель. — Там обрыв. А внизу вода. Если она только раньше не свернула...

Слава Богу, не свернула — вот она!..

Поднимая пыль, джип летел к каналу, словно на крыльях, не замечая ни "кирпича", ни знака "СТОП". Не замечая и двух военных, выскочивших на дорогу.

— Не остановится! — крикнул водитель.

— Точно. Я сразу понял — самоубийца. Вторая в этом году. Дура... Черт! Оружия-то нет, а то просто перестрелял бы ей колеса.... Куда ж ты, а...

— Товарищ капитан, надо отходить, она ж задавит нас на хрен! Ей все равно, а мне на дембель осенью...

Капитан Серов сжал кулаки. Если отойти, ее путь кончится через сотню метров. Красивая машина сделает сальто в воздухе и ухнет в мутную воду. Нырнуть за ней — получится не один труп, а два. Слишком уж высоко...

— Отходи, — буркнул он, локтем отпихивая сержанта. — А я еще постою.

Таня давила на газ, но видела перед собой не дорогу, а желанный выход из мира сплошной, непроходящей серости — дверь с тем самым черно-желтым значком. За дверью — любящий отец, который навсегда закроет ее руками от бед, пожалеет, защитит.... Никогда не кончится его любовь, потому что смерть бесконечна. Конец имеет только жизнь.

Она улыбнулась, чувствуя в носу едкие слезы радости. И вдруг — словно кто-то сдернул пелену с ее глаз — мираж рассеялся.

Двое на пути. Солдат и офицер. Причем офицер — капитан, как и отец. Их невозможно объехать, невозможно сбить, и единственное, что остается — давить на тормоз, пока не поздно.

Что-то в ее мозгу еще работало, словно программа, заложенная много лет назад в компьютер и благополучно потом забытая.

— О-той-ди-те! — чуть слышно пробормотала Таня. Потекли слезы. Нельзя. Даже перед собственной смертью нельзя вот так, глядя в глаза, убить. Зачем они здесь? Те, другие, отстали. А эти почему-то оказались прямо перед машиной...

Капитан что-то кричал и размахивал руками. Она ничего не слышала, потому что визг, возникший неизвестно откуда, заглушил все. Машину занесло, что-то посыпалось с заднего сиденья, ударилось звонко об пол (бутылка, что ли?..). Мир еще несся куда-то. Что-то еще не вернулось. Ощущение времени? Боль?

Она ничего не слышала. Тело само выполнило необходимые действия: убрало ногу с педали тормоза, выключило зажигание, отстегнуло ремень безопасности, который тут же втянулся на место. Положило голову на мягкую оплетку руля. Закрыло глаза.

— Ты... ты..! — Серов выволок ее, почти бесчувственную, на дорогу. — Идиотка! Знаешь, ты кто?! Да тебя убить надо за такое!..

— Так убейте, — вяло попросила она. — Вы же мне чуть-чуть доехать не дали.... Так бы — сама.

— Да почему? Почему, почему, а?!

— Да потому, что плохо, плохо мне! — она закричала так громко, что у Серова заложило уши. — Плохо, понимаешь, ты, капитан! Да не будь ты офицером, от тебя бы сейчас мокрое место осталось! Тебя только твои звездочки и спасли, потому что мой отец тоже капитаном был.... Повезло тебе... а то, знаешь... — дыхание у нее прервалось. — Слушай, не трогай меня, очень плохо... Го-осподи, что же теперь делать...

Впервые за долгие месяцы и даже годы невыносимая пустота прорвалась: Таня заплакала. Тихо, горько, жалобно. Не было сил. Не дали умереть. Швырнули за шкирку обратно в серость с надписью "NO EXIT", и теперь ей никогда отсюда не выползти.

Она добрела до пыльной обочины и села на асфальт, глядя, как падающие слезинки сворачиваются в пыли серыми шариками.

— Как тебя зовут? — капитан присел рядом и протянул платок.

— Таня.

— Где я мог тебя видеть?.. Очень уж лицо знакомое.... А тебя, Тань, по телевизору никогда не показывали?..

— Ты еще спроси, не снималась ли я в мультфильмах, — Таня всхлипнула и вдруг спохватилась. — А вообще-то, да. Но это давно было...

— Может, и давно, а я помню, — капитан Серов с неожиданной нежностью погладил ее по голове. — Не реви, Танюшка, я все понимаю — жизнь пуста, завтра похоже на вчера, и ни огонька впереди, но не умирать же теперь.... Надо жить. Просто жить.

Она вскинулась:

— Как ты сказал?! Повтори...это. Ни огонька впереди.... Откуда ты это знаешь? И как ты это понял?... Если я расскажу тебе... объясню... а вдруг ты поймешь? Такого не может быть, но вдруг ты все это поймешь?...

Он сел рядом и достал сигарету:

— А тут не надо быть великим философом, чтобы понять. Сам такое пережил. Ты расскажи, а я уж как-нибудь напрягусь. А потом вместе думать будем, чем тебе помочь. Умирать собралась... красивая девчонка, вон глаза какие, а ты их портишь.... Давай, успокаивайся. Ну, не плачь, Танечка...

Капитан все говорил, говорил что-то доброе, веселое, оптимистичное, а она думала о том, что, собственно, неважно, офицер это или нет, и неважно, в какой ситуации они встретились, и уж совсем неважно, о чем именно они будут разговаривать. Она просто почувствовала: вот он. Наконец-то — вот он. Так все просто, и можно понять теперь глупую подругу Альку, можно понять глупого друга Алексея, можно понять всех глупых и счастливых людей на свете...

И еще Таня, боясь поверить, поняла: отпускает. Внутри. Тянущая, тянущая тоска. Медленно-медленно вынимает свои когти из души. Просто хочется жить. Сидеть у дороги, говорить ни о чем и щуриться на солнце. Курить одолженную у капитана дешевую сигарету. Смеяться. Стать человеком. Остаться в этом мире...

День прошел и канул в Лету, как все другие дни. Но депрессия, едва не лишившая Таню жизни, к ней больше никогда не возвращалась.

Эпилог 2.

"МИГ" просит посадки.

Как же жарко!.. Лето только началось, а дышать уже нечем — что дальше будет?..

Обливаясь потом, Леша Устинов вышел из паркового бокса на разогретый докрасна асфальт и с наслаждением облился из ведра тепловатой водой.

— О-о!.. — отплевываясь и фыркая, он потряс головой и широко улыбнулся. — Есть Бог! И живет он, ребятки, в воде!

Два разморенных бойца отдыхали на лавочке, накрыв лица одной на двоих газетой. На замечание прапорщика они не отреагировали, лишь слабо пошевелились и снова затихли. Может быть, Бог и есть, но живет он дома и только дома, там, куда можно будет попасть лишь благодатной осенью. А сейчас, летом, рассуждать о высоких материях рановато.

— Хватит дрыхнуть! — проворчал Леша, натягивая на мокрое тело майку. — Работайте, негры, солнце еще высоко.

Недавно он отметил свой тридцать шестой день рождения, но чувствовал себя все еще юным и полным сил, несмотря на довольно заметный животик и растущую на голове плешь. Подумаешь! Не в волосах счастье и даже не в их количестве, главное — жить в ладу с самим собой, а остальное приложится.

Жил он по-прежнему с мамой. На личном фронте царил полный и окончательный штиль, но как раз в этом смысле Леша Устинов молодым себя не чувствовал, а потому особо не волновался. Жизнь состоит не только из страстей, есть в ней вещи более важные и основательные. Например, служба. Или музыка. Да тот же мотоцикл, наконец!..

Со стороны штаба к столовой деловито протопал подполковник Морозов, начальник штаба, и Леша понял: пора закругляться. Скоро обед, а значит, можно по-быстрому перекусить, а потом целый час сладко дремать в прохладе канцелярии узла под шум вентилятора и бормотание радио. Как хорошо! На послеобеденное время дел осталось всего ничего, а вечером обещали дождь — в общем, проживем! Главное, чтобы "Урал" не забарахлил, машина все-таки не новая, мало ли...

У КПП возникла чья-то фигура в гражданском, и Леша машинально напряг зрение. Хм, вроде знакомый... но откуда? Совершенно непонятно. Давным-давно кто-то ходил вот так же, чуть вразвалку, сунув руки в карманы, словно на прогулке. Так же смотрел сначала налево, потом направо, пересекая тихую полковую дорожку, как будто это не дорожка, а шоссе. И у того, полузабытого, тоже была манера все время таскать что-то в руках, хоть папку, хоть фуражку, хоть сорванный с газона одуванчик...

Незнакомец шел, неся под мышкой маленькую сумку-барсетку и с любопытством, как в музее, озираясь по сторонам. Прапорщик Устинов присмотрелся повнимательней, не поверил своим глазам, закрыл их, открыл и вдруг заорал, моментально разбудив бойцов:

— Юрка!..

Бегущий прапорщик в мирное время вызывает смех, а в военное — панику, но он все-таки побежал, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, потому что радость при виде бывшего начальника не поддавалась никакому контролю разума. Леша Устинов несся огромными кенгурячьими скачками, весело взвизгивая и не обращая никакого внимания на застывшего в ужасе подполковника Морозова и на своих обалдевших от крика подчиненных.

Майор запаса Голубкин остановился посреди дорожки и обреченно зажмурился, понимая, что сейчас с ним, кажется, сделают нечто неизбежное и страшное. Так и случилось: добежав, Леша взвизгнул в последний раз и заключил его в мощные объятия.

— Юрка, блин!.. Ну, надо же! Ты откуда? Ты как здесь?.. А я смотрю и думаю: кто же это такой знакомый идет, прямо знакомый-знакомый...

— Пусти, — жалобно промычал Юрий Евгеньевич, пытаясь вырваться из его хватки. — Пусти, слоняра, у меня швы разойдутся... пусти...

— Какие швы? — Алексей испуганно разжал руки и отступил на полшага.

— Такие швы! Под Новый год операцию сделали, до сих пор еще ноют, если погода плохая. А тут еще ты. Как дела? Ты остепенился, смотрю... — Голубкин улыбнулся. — Процветающе выглядишь.