Их кортеж ехал не спеша, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мчащиеся во весь опор пажи и грохочущая колёсами повозка, запряжённая вспененными лошадьми, вызывали бы ненужный интерес. А так они были очередной супружеской парой, устроившей после свадьбы объезд своих владений. Время пролетало незаметно за такими беседами и созерцанием раскинувшихся по сторонам виноградников, цветущих садов, дымящихся от пара полей, бедных и богатых деревень, процветающих придорожных харчевен и верениц бредущих по дороге путников: странствующих монахов, бродячих артистов, ищущих лучшую долю ремесленников и крестьян. Дорога словно жила какой-то своей, особенной жизнью и стирала из памяти Регины всё то, что ей и самой не очень хотелось теперь вспоминать. Ей нравились вечера на постоялых дворах, шумные разговоры за столами и разухабистые песни, которые горланили ваганты, загулявшие ремесленники или возвращавшиеся домой солдаты. Конечно, её красота не могла остаться незамеченной, но холодное спокойствие Бюсси, источавшее смертельную угрозу для всякого, кто осмелится посягнуть на его женщину, и вооруженные шпагами и мушкетами пажи, хранившие суровое выражение лиц с самого отъезда из Парижа, отбивали охоту у любого желающего пофлиртовать с таинственной красавицей. Разумеется, на вагантов не действовало даже это: лихие парни то и дело отпускали в адрес Регины недвусмысленные комплименты и вслух строили всевозможные предположения касательно красавицы и её спутника. И как ни хмурился Луи, Регина оставалась при своём мнении: сердиться или обижаться на вагантов было бессмысленно. Она лишь снисходительно улыбалась в ответ на их шутки, а когда на постоялом дворе близ Шатодюн один отчаянный студент ночью попытался влезть к ней в окно и застал её занимающейся любовью с Луи, только заговорщицки подмигнула ему и пожала плечом: мол, извини, место занято. Как-нибудь в другой раз. Благо, Бюсси не видел происходящего за окном — когда в его объятьях была самая прекрасная женщина на земле, весь остальной мир значения не имел.
За день до приезда в Анжу Регина наняла себе новую служанку. В отличие от Луи, уверенного в молчании своих пажей, она не стала брать с собой в дорогу своих горничных, с чьей неистребимой болтливостью невозможно было справиться.
Постоялый двор в Шато-ла-Валери, где они решили остановиться поужинать и переночевать, ничем не отличался от других подобных заведений в Иль-де-Франсе, Пуату и Анжу. Каменное двухэтажное здание с черепичной крышей, высокими воротами, чисто выметенным просторным двором, большим количеством построек от конюшни до сарая для бедняков. Над дверью красовалась свежевыкрашенная вывеска с изображением целого натюрморта и крупными оранжевыми буквами было написано многообещающее название — "Щедрый стол". Окно в кухне по причине тёплой погоды было открыто настежь и оттуда доносились умопомрачительные ароматы. Проголодавшиеся юные пажи графа дружно сглотнули слюну и заулыбались в предвкушении горячего ужина. Из дверей выкатился хозяин двора, и Регина прыснула со смеху при виде этого толстого розовощекого колобка, старательно раскланивавшегося перед знатными путешественниками. Он скороговоркой расхваливал своё заведение, попутно выспрашивая у Бюсси, что ему будет угодно.
Регина не спешила войти под крышу — её цепкий взгляд наткнулся на сидящую у ворот бродячую цирковую труппу. В ней было человек пять: неимоверно худой черноволосый жонглёр в разноцветном тряпье, две хорошенькие девочки-акробатки, рослый бородатый старик с облезлым дрессированным медведем, прибившийся к ним уличный поэт — невысокий белобрысый малый с хитрыми глазами и нескладная замарашка с перепутанными, давно немытыми косами ниже колен, глядящая исподлобья затравленным взглядом на проходящих мимо людей. По их виду можно было понять, что они устали с дороги, а последние выступления не принесли существенного дохода. Артистов, видимо, не пускал под крышу хозяин двора, боявшийся, что подобное отребье отпугнёт приличных путешественников.
Тем временем хозяин "Щедрого стола" так старательно раскланивался перед богатыми посетителями, что запнулся за курицу, мирно клевавшую что-то у ворот, и растянулся во весь свой невеликий рост. Луи невозмутимо возвышался над ним, раздумывая, перешагнуть ли через него и идти дальше, или же подождать, пока он поднимется. Под издевательский смех бродячих артистов, хозяин двора подскочил с земли, суетливо отряхиваясь и рассыпаясь в извинениях.
Луи прервал его излияния небрежным взмахом руки и коротко бросил тоном человека, привыкшего к полному повиновению:
— Самую лучшую комнату с чистой постелью, ужином и завтраком нам с женой. Три комнаты с тем же самым для моих людей.
Он обернулся, ища жадным взором свою сестру-любовницу: Регина уже стояла, окружённая толпой артистов, и чему-то звонко смеялась. Жонглёр и акробатки не сводили с неё восхищённых глаз, а белоголовый поэт хрипловатым голосом читал свои вирши, на которые его, несомненно, подвигла божественная внешность юной графини. Замарашка с косами робко жалась к заморенному медведю и всё так же настороженно смотрела на небожительницу, спустившуюся к бесприютным бродягам.
Луи со вздохом пожал плечами. Тягу сестры к общению со всякими бродягами и ремесленниками он искренне не понимал. Одна её дружба с простой башмачницей Мадлен чего стоила!
А Регине просто было всё интересно! В ней ещё жила та девочка, которую не выпускали из монастырских стен, смиряя её буйный нрав и неуёмное любопытство. Ну, как было не подойти к этим странным людям, которые исколесили со своими представлениями пол-Европы и повидали ничуть не меньше, чем Луи. Потрясающая гибкость уличных акробаток и фантастическая ловкость жонглёров всегда завораживали её, когда она смотрела за их выступлениями на парижских площадях, а острые, яркие, не подчиняющиеся никаким правилам классического стихосложения песни и стихи этого бродячего поэта понравились ей куда больше слащавых сонетов и мадригалов в её честь и заумных философских поэм. И ещё подкупало их неподдельное, без тени зависти восхищение её красотой. Здесь никто не шипел вслед, здесь не нужно было ждать удара в спину или грязной сплетни за спиной. Ну, в крайнем случае, могли срезать кошелёк или снять с руки браслет, но когда потомки Клермонов, богатые до неприличия, расстраивались из-за подобной ерунды?
Граф де Бюсси снисходительно улыбнулся и добавил:
— Этих бродяг тоже где-нибудь размести и покорми. Я всё оплачу.
Негромкое его повеление, однако, было услышано циркачами и встречено общим благодарным воплем.
Регина неспешно подплыла к графу и, слегка склонив голову, игриво шепнула:
— А я с лихвой оплачу вашу щедрость, сударь. Когда взойдёт луна.
Уставшая от поездки, Регина после ужина решила немного пройтись, прогуляться по окрестностям. Луи, разумеется, отправился с ней. Они просто гуляли, держась за руки, как дети, вдыхали свежий воздух с вечерних полей, считали зажигавшиеся на небе звёзды. Луи нарвал целую охапку неярких душистых цветов и потом, смеясь, бросал их под ноги своей возлюбленной, а Регина, жалея эти жёлтые и лиловые звёздочки, старалась не наступать на них, путалась в юбках, запиналась за Лоренцо, разыгравшегося на воле, и падала в раскинутые объятия любовника. Тогда она обнимала его за шею и долго-долго целовала в губы. И это их незатейливое счастье наполняла особая сладость от осознания того, что впереди у них было ещё много таких вечеров, ранних звёзд, полевых цветов и долгих поцелуев. И не надо было ни от кого скрывать свою любовь.
А ещё вечерние прогулки в лугах неизменно напоминали ей тот неповторимый вечер в Бордо. Привкус вина на губах, запах свежескошенных трав, зыбкий туман...и Филиппа. Она сама не могла себе объяснить, почему со дня отъезда из Парижа начала тосковать по Филиппу. Казалось бы, не было для этого никаких причин. Луи, самый главный человек в её жизни, был рядом с ней, он любил её, он принадлежал только ей, а она — только ему. Всё остальное не должно было иметь значения. Но откуда тогда это странное чувство, словно приручив и взяв в руки волшебную птицу, она потеряла что-то настолько необходимое, настолько ставшее частью её самой, что казалось незаметным...
И что-то тихо-тихо, еле слышно трепетало в ней самой, что-то живое и светлое, словно проснувшаяся звезда или оживающий цветок и от этого загадочная, незнакомая никому улыбка то и дело распускалась на её губах. И Луи не мог отвести зачарованных глаз от этой улыбки.
Уже на подходе к постоялому двору им навстречу вышел бродячий поэт. Он остановился у края дороги, в смущении разглядывая собственные дырявые башмаки. Весь вид его говорил о том, что у него есть какая-то очень важная и деликатная просьба к молодым любовникам. Когда они поравнялись с поэтом, он склонился в вежливом поклоне и Регина чисто по-женски отметила врождённую лёгкость и красоту его движений. Она одобрительно улыбнулась ему:
— Вы хотите что-то спросить, сударь?
Луи, не дожидаясь ответа, молча полез за кошельком, но бродяга торопливо остановил его жестом:
— Нет-нет, господин, я вовсе не собирался просить у вас денег! Бродячему стихоплёту не нужно много золота. У меня просьба к прекрасной госпоже, если позволите.
Он перевёл взгляд на графиню:
— Госпожа, не сочтите за дерзость, но я заметил, что вы путешествуете без служанки. Конечно, это не моё дело и вовсе не из праздного любопытства завёл этот разговор. Дело не во мне даже. Вы помните ту девушку с длинными косами?
— Эту робкую замарашку из труппы? — улыбнулась Регина.
— Да. Она отзывается на имя Софи. Кто она, никто не знает. Бедняжка нема, как рыба, хотя слышит всё прекрасно. Она очень хорошая девушка, поверьте мне, госпожа. Она трудолюбивая и честная до смешного, без спроса даже ни к чему не притронется, пусть даже с голоду будет умирать. Она прибилась к нам зимой, совсем больная и слабая, мы её чудом выходили, но ещё год нашей бродячей жизни она не перенесёт. Жалко её, пропадёт ни за грош. Сударыня, пожалуйста, проявите милосердие, возьмите её в услужение. Она будет вам совсем не в тягость! Я вижу, у вас доброе сердце, иначе бы я не осмелился просить вас о милости!
— Нема, как рыба, говоришь, — задумчиво протянула Регина и переглянулась с Луи.
Граф одобрительно кивнул.
— Хорошо. Пусть твоя протеже отмоется, причешется и завтра утром ждёт меня во дворе, — она порылась в кошельке, вытащила оттуда два экю и протянула парню, — вот, возьми. Одна монета тебе за услугу, на вторую пусть девочка оденется во что-нибудь поприличнее.
Поэт склонился перед ней в глубоком поклоне, пряча навернувшиеся на глаза слёзы благодарности. Конечно, он понимал, что главным козырем, сыгравшим на руку нищей замарашке, была её немота. Молчаливые слуги во все времена пользовались большим спросом.
Так и получилось, что в Сомюр Регина приехала с новой служанкой. Софи оказалась очень застенчивой, робкой и на удивление понятливой девушкой. Отмывшись от пыли и грязи, причесавшись и одевшись в новое платье, она превратилась в трогательное худенькое создание с ослепительно-белой кожей, большим неулыбчивым ртом и чёрными колодцами огромных глаз. Её длинные толстые косы стали предметом неустанного восхищения избалованных пажей Бюсси, но девушка боялась озорных мальчишек, как огня, а в присутствии графа вообще старалась превратиться в невидимку. Зато в преданности молодой графине она могла соперничать с Лоренцо.
К великому облегчению Регины, суровый мастифф не стал пугать и без того не в меру робкую служанку, он избрал другую тактику — вообще не замечать девчонку, считая её предметом обстановки. Высокомерный хозяйский баловень воспринимал как равного только Шарбона. Два этих неразлучных друга служили неиссякаемым источником добродушных шуток для Луи. Софи же взирала на них со смесью священного ужаса и детского восторга. Роскошный тонконогий вороной скакун и огромный чёрный мастифф, повсюду сопровождавшие женщину фантастической красоты, — подобное зрелище так и просилось на картину.
Сомюр предстал перед ними около полудня. Они стояли на правом берегу Луары, ожидая переправы, а замок вырастал из зелёной кущи садов, словно сказочное видение. Как ни прекрасен был Париж, но увидев это чудо архитектуры, не то что наивная Софи, даже Регина потеряла дар речи. Она в немом изумлении ухватилась за руку Луи и отчаянно жестикулировала, пытаясь выразить своё восхищение этой сказкой, которую он ей сейчас дарил. Белокаменные стены и серо-голубая кровля Сомюра парили в речном тумане и солнечные лучи отражались от стёкол и витражей.
Регина дёрнула за руку ошеломлённую Софи:
— Здесь мы будем жить, — шепнула она.
Необычное сочетание военной крепости и утонченно-роскошного дворца поражало с первого взгляда, стоило только посмотреть на левый берег реки. Поднявшись на холм, можно было лицезреть Сомюр во всём великолепии. Он представлял собой неправильный четырёхугольник, укреплённый башнями, равелинами, бастионами. Но благодаря искусному декору башен, лестниц и флигелей, буйной зелени садов и просторным террасам замок больше походил на волшебную игрушку, чем на суровую крепость. Из дорожных рассказов Бюсси Регина знала, что когда-то Сомюр был отбит Фульком Нерра у Тибальда Лукавого и с 1246 года принадлежал герцогам Анжуйским. Его строили и перестраивали, украшали и реставрировали в зависимости от собственных нужд и вкусов сыновья Иоанна Доброго, Карл V и Рене Неаполитанский. Во многом стараниями последнего Сомюр и приобрёл свой гармоничный облик. Всё восточное крыло, которое планировал обжить Бюсси, было делом рук этого одарённого внука Людовика I.
Регина приплясывала от нетерпения, пока паромщик переправлял их через Луару. Едва борт парома ударился о берег, она лихо спрыгнула в воду и, подобрав юбки, помчалась вверх по террасе к центральным воротам замка и через несколько минут замерла во внутреннем дворе, разглядывая трехцветный герб Сомюра с тремя королевскими лилиями и не зная, в какую сторону метнуться. От высоты стен и ширины лестниц замка захватывало дух. Это была воплощённая роскошь, одетое в камень величие.
Не дожидаясь, пока Луи представит ей управляющего и всю многочисленную прислугу, пока объяснит, что они приехали надолго и с ведома непосредственного хозяина Сомюра герцога Анжуйского, она решительно зашагала к парадной лестнице. Как ребёнок, она облазила весь замок, забыв об усталости, голоде и даже о Бюсси, и только услышав из северной башни, как по всем галереям и флигелям разносится гулким эхом её имя, пробежала по коридору восточного флигеля к парадным балконам и выглянула во двор:
— Я здесь, — крикнула она обыскавшемуся её Луи.
Ругаясь на чём свет стоит, Луи поднялся по лестнице и поймал неугомонную красавицу на лоджии. Разгоряченный от бега и отчаянных поисков беглянки, он хотел отругать её за шалость, которую можно было ожидать от воспитанницы урсулинок, но никак не от спутницы графа де Бюсси. Но вместо сурового выговора он долго целовался с ней за статуей герцога Беррийского, украшавшую одну из ниш балкона.
