— Инструмент для чего?
— Для создания импульса высокой плотности энергии.
Мейленфанту очень хотелось понять. — Насколько высокой?
— Означают ли для вас что-нибудь эти цифры? Самыми энергичными частицами являются космические лучи: ядра железа, вылетающие при взрывах звезд и движущиеся со скоростью, близкой к скорости света. Если яблоко падает с дерева на землю, собранная им энергия распределяется между миллиардами миллиардов атомов. Самые мощные космические лучи обладают сравнимой энергией, сфокусированной на одном ядре. Если бы два таких ядра столкнулись лоб в лоб, высвобожденная энергия была бы на два порядка больше. Считается, что за всю историю Вселенной не случалось ничего подобного.
— И дети...
— Мы стремимся создать событие даже на шесть порядков более масштабное, чем это. Нет естественных процессов, которые могли бы привести к подобному результату. Это первый случай, когда механизм — разум, мы с вами — способен генерировать такие гигантские энергии. Ни в этой вселенной, ни в любой из предшествовавших ей.
Мейленфант нахмурился. — Ты хочешь сказать, что это и есть наша цель? Цель человека, цель всей жизни — создать единый неестественно мощный энергетический импульс, только это? И все?
— Цель — не в самом действии. Цель — в последствиях.
Свет на обломках Луны стал ярче. Он вспыхнул ярко-синим, а затем белым светом.
И точка взорвалась, превратившись в расширяющийся пузырь розово-серого света, который устремился в космос. В мгновение ока он поглотил облако обломков. Мейленфант увидел его сияние в земных океанах, словно это было устрашающее новое солнце, родившееся из потерянного спутника Земли.
Но уже через секунду пузырь стал чудовищно огромным, в пятьдесят или шестьдесят раз больше Земли, и планета на его фоне казалась крошечной.
Стена света прокатилась по Земле, поглотив ее. И Земля исчезла.
Мейленфант охнул, у него перехватило дыхание. Он чувствовал себя так, словно его ударили кулаком.
Все закончилось так же внезапно, как и началось.
Пузырь рос, с каждой секундой становясь все больше и ярче, словно раковая опухоль, которая, казалось, высасывала энергию из самого пространства-времени. Мейленфант увидел, как свет от пузыря падает на лицо Майкла, на его круглые детские глаза. Пузырь был огромным, пугающим, он уже затмевал собой все точки света во Вселенной.
Майкл сказал: — Граница раздела распространяется со скоростью, близкой к скорости света. Чтобы преодолеть орбиту Луны и достичь Земли, ей потребовалось чуть больше секунды, а чтобы пересечь саму Землю, — всего двадцать пятая доля секунды. Через пять секунд она была размером с Солнце. Скорость света очень высока, Мейленфант. Теперь у нас есть семь или восемь минут до того, как волна достигнет Солнца. Внутренние планеты, Венера и Меркурий, скроются еще раньше.
Расширяющийся пузырь не был идеальной сферой, рассеянно заметил Мейленфант. Он покрывался волдырями, увеличивался неравномерно, как при заболевании. Его поверхность светилась розовато-белым и была в крапинку, как будто подсвеченная лазерным лучом. Звезды, казалось, перемещались по расширяющемуся краю, их положение менялось, ненадолго превращаясь в световые дуги, прежде чем оболочка скрывала их — возможно, гравитационное линзирование, поскольку оболочка искажала само пространство-время.
...Земля исчезла просто так, за долю секунды, как будто она была не более чем спичечным коробком, попавшим в огненный шторм. Земля, все миллиарды лет геологии и жизни на ней, ядро и мантия, океаны и дрейфующие континенты, эволюция и климат — все это исчезло, как будто никогда и не существовало, его история закончилась.
И люди. Миллиарды людей погибли, их истории оборвались внезапно. Вид уже вымер, если только кому-то не удалось добраться до внешних планет, до звезд.
Он оцепенел, не в силах поверить в происходящее. Разве он не должен был почувствовать это, эти краткие крики миллиардов душ, застигнутых в самый разгар жизни, спорящих, смеющихся или плачущих, рождающих или умирающих, занимающихся любовью или ведущих войны?
Майкл наблюдал за ним, словно пытаясь оценить его реакцию. Они бы ничего не увидели. Мгновение сияющего неба, миг боли...
— Майкл, что там, внутри пузыря? Что случилось с Землей, когда она пересекла барьер?
— Там действуют другие физические законы. Все, что уцелело в нашей Вселенной после импульса нереальности, немедленно перешло в новые формы. Физика и химия в том виде, в каком мы их знаем, не могли продолжаться.
Но даже этот новый режим, режим измененной материи, не мог сохраняться долго. Плотность энергии там очень высока, а гравитационное поле, которое она создает, очень сильное. Через микросекунды после нуклеации — еще до того, как пузырь вышел за пределы орбиты Луны, когда его диаметр составлял всего полтора километра, — начался гравитационный коллапс.
— Как при Большом Сжатии.
— Да. Но здесь нет того медленного коллапса и сжатия, который вы наблюдали во вселенных-предшественницах, Мейленфант. Моментальное. Это и есть истинный вакуум, Мейленфант, конечное состояние Вселенной...
Когда Вселенная родилась в результате Большого Взрыва, она прошла через ряд фазовых переходов, в ходе которых вакуум сжимался, принимая новые, более стабильные формы. С каждым таким переходом, с распадом каждого ложного вакуума, высвобождалась энергия. Эти чудовищные энергетические импульсы способствовали первоначальному расширению Вселенной.
Наконец фазовые переходы прекратились, и Вселенная стабилизировалась.
Но эта стабильность была ложной.
Мне рассказывали историю о принцессе, заточенной на вершине идеальной хрустальной сферы. Ее не удерживают железные прутья, но она не может покинуть самую высокую точку сферы. Пока она остается там, в точке максимальной симметрии, она в безопасности. Но стоит ей сделать шаг в любую сторону, как она поскользнется и упадет. Так и со Вселенной. Максимальная симметрия нестабильна.
Но теперь дети нарушили эту симметрию.
Да. Их высокоэнергетическое событие через квантовое туннелирование перешло в состояние истинного вакуума... Ах. На краю расширяющегося пузыря вспыхнул свет. Кажется, это Венера...
Стена нереальности приближалась к Солнцу. Диаметр пузыря теперь составлял шестнадцать световых минут, или триста миллионов километров, и Солнце на его фоне казалось крошечным. Но звезда, казалось, оставалась невозмутимой, даже когда огромный пузырь приближался к ней.
— Скорость света, Мейленфант, — прошептал Майкл. — Если бы вы стояли на поверхности Солнца, то все равно увидели бы звезды, Землю и Луну — последние фотоны, отраженные планетой перед ее разрушением. Стена приближается со скоростью света...
Стена накрыла Солнце, словно торнадо, поглотивший ярко освещенный фермерский дом. Но Солнце, диаметр которого составляет почти полтора миллиона километров, — это не просто крупица камня, воды и жизни, как Земля. Стене потребовалось три, четыре, пять секунд, чтобы поглотить светящуюся массу Солнца. До самого конца уцелевший сектор Солнца сохранял свою сферическую форму и продолжал светить, испуская фотоны, испускаемые термоядерным ядром, которое за несколько секунд до этого исчезло в нереальности.
И все же это заняло всего несколько мгновений.
Когда Солнце исчезло, стало темнее. Последний закат, — подумал Мейленфант.
И вот осталась только сфера нереальности, которая яростно и неравномерно разрасталась, сверкая, с нее срывались комковатые пузыри, а по краям сгущались звезды. Вскоре, понял он, она превратится в стену, которая закроет собой всю Вселенную.
— Какое-то время мы ничего не увидим, — сказал Майкл. — Она пройдет по Марсу, по поясу астероидов.
— Круутни?
— Его уже нет. А через полчаса она доберется и до нас.
Пузырь продолжал заметно увеличиваться, его свет становился все ярче.
— Это никогда не прекратится, — прошептал Мейленфант. — Она поглотит Солнечную систему, звезды...
— Это не какое-то локальное явление, Мейленфант. Это фундаментальное изменение в структуре Вселенной. Это никогда не прекратится. Она будет распространяться со скоростью света, подпитываемая коллапсом самого вакуума. Через сто тысяч лет не станет Галактики, через пару миллионов — ближайшей крупной галактики, Андромеды. На это потребуется время, но в конце концов...
— Будущее исчезло, — сказал Мейленфант. — Боже мой. Вот что это значит, верно? То, что должно было произойти, не может произойти. Все кончено. Колонизация Галактики, заселение Вселенной, долгая, упорная борьба с энтропией... Это грандиозное будущее было обречено на гибель, как дерево, срубленное под корень. — Почему, Майкл? Почему дети это сделали? Сожгли дом дотла, уничтожили будущее...
— Потому что это было не то будущее. — Майкл обвел взглядом небо. Он указал на неровный, расползающийся край пузыря нереальности. — Там. Видите? Уже начинается...
— Что начинается?
— Распространение... Рост области истинного вакуума неравномерен. Останутся очаги ложного вакуума — остатки нашей Вселенной, — изолированные распространяющимся истинным вакуумом. Фрагменты ложного вакуума схлопнутся. Как...
— Как черные дыры. — И в этот момент Мейленфант понял. — Вот для чего это нужно. Это просто более эффективный способ создания черных дыр и отделения новых вселенных. Даже лучше, чем звезды.
— Гораздо лучше. Намного. Количество черных дыр, образующихся в результате распада вакуума, на много порядков превзойдет тот миллиард миллиардов, который могла бы создать наша вселенная благодаря своим звездам и ядрам галактик.
— А долгая, медленная эволюция вселенных, ветвящееся древо мирозданий?..
— Мы изменили все, Мейленфант. Разум взял на себя ответственность за эволюцию космоса. Будет много дочерних вселенных — вселенных, которых слишком много, чтобы сосчитать, вселенных экзотических, недоступных нашему воображению, — и во многих, очень многих из них будут существовать жизнь и разум.
— Но мы были первыми.
Теперь он понял. В этом и была цель. Не в долгом выживании человечества в мрачном будущем упадка и теней, не в окончательном отступлении в субстрат без потерь, где ничто никогда не менялось и не росло. Целью человечества — первого разумного существа из всех — было изменить Вселенную, чтобы породить других разумных существ и вызвать бурю эмоций.
Мы ошиблись, — подумал он. — Стремясь к бессмысленной вечности, люди отрицали истинную бесконечность. Но мы вернулись назад, в прошлое, далеко вверх по течению, поговорили с нашими последними детьми — оклеветанными "синими" — и все исправили.
Вот что значит быть единственным во Вселенной, быть первым. В наших руках были все бесконечные время и пространство. На нас лежала величайшая ответственность. И мы ее выполнили.
Мы были родителями Вселенной, а не ее детьми.
Майкл тихо сказал: — Мейленфант, разве не за этим вы прилетели на Круутни? Чтобы найти свое предназначение? И вам была уготована своя роль.
— Я никогда этого не понимал. До сегодняшнего дня.
— Тем не менее вы были катализатором.
Мейленфант почувствовал мрачное воодушевление. — Жизнь — это не случайность, — сказал он. — Не побочный эффект, не второстепенное явление. Мы — маленькие, ничтожные существа, копошащиеся на нашей хрупкой планете, затерянной в Галактике, — в конце концов, были центром Вселенной. — Это было своеобразным подтверждением всего, во что он когда-то верил. — Ха, — фыркнул он. — Коперник, да пошел ты!
— Мейленфант? Кажется, мне страшно.
Мейленфант притянул мальчика к себе и обнял это сложное существо — десятилетнего мальчика, сверхсущество из исчезнувшего будущего, застрявшее здесь.
— Они нас вспомнят? Дети. В новых вселенных.
— О да, — сказал Майкл и улыбнулся. Он махнул рукой в сторону пузыря. — Это не могло произойти без участия разума. Без интеллекта. Кто знает? Возможно, они смогут восстановить, какими мы были, как жили.
— Надеюсь, они нас простят, — прошептал Мейленфант.
Шиина-47:
Настал тот самый час.
Шиина-47 пробиралась в самое сердце линзокорабля. На каждом иерархическом уровне формировались, сливались и распадались, непрестанно соединяясь, мерцающие сгустки группового сознания, которые пульсировали в триллионном сообществе головоногих, подобно тому, как солнечный свет отражается от воды. Огромные скопления разумов оставили свои песенные грезы о Земле и далеком прошлом и запели о великом и неизведанном будущем, которое ждало их впереди.
Алмазные машины — преобразованные громадины астероидов — работали без сбоев. Теперь вокруг линзокорабля сияла звездная радуга, цельная и прекрасная: Вселенная, сжатая до размеров радуги, отражалась в ряби на воде.
Запасы гелия-3, с трудом добываемого в огромном облачном океане Юпитера, почти иссякли. Шиина-47 в последний раз попрощалась с отважными сообществами, которые колонизировали эти розовые моря и обеспечили топливо для исхода. Те двоюродные братья и сестры остались позади, и вскоре аномалия поглотила бы их, но они с гордостью ушли в небытие.
Настал час. Волны возбуждения прокатились по огромным сообществам головоногих, и они столпились у огромных линзовидных стен, чтобы посмотреть.
Магнитные "руки" таранного, прямоточного двигателя раскрылись, как щупальца гигантского головоногого моллюска. Неосязаемые "конечности" сверкали, втягивая в свою пасть разреженную материю, чтобы сжать ее, разрушить и сжечь.
Все работало. Корабль-линза наконец отделился от породившей его системы. Теперь его океаном стала разреженная, но богатая межзвездная среда, дрейфующая между звездами. Топливо было неисчерпаемым, и головоногие могли лететь вечно...
Ну, не вечно, как знала Шиина-47. Огромный корабль мог приблизиться к скорости света, но никогда не превышал ее; медленно, но неумолимо волна нереальности должна была настигнуть линзу и поглотить их всех.
Но из-за огромной скорости время растянулось, и до этого часа оставалось еще много-много поколений.
Она ощутила укол сожаления о человечестве: несовершенных существах, которые наделили головоногих разумом, а теперь, похоже, сами сгорели в огне. Но головоногие были молоды, им не хватало времени, и для них будущее еще не закончилось.
Прямоточный двигатель работал идеально. Будущее было долгим и безоблачным. Величественные иерархии разума рухнули, и головоногие предались радостному буйству, наполненному разговорами, любовью, войной и охотой: — Ухаживай за мной. Ухаживай за мной. Смотри на мое оружие! Я сильный и свирепый. Держись от меня подальше! Держись от меня подальше! Она моя!...
Город воды и света, преследуемый нереальностью, скрылся во тьме далеко внизу по течению.
Рейд Мейленфант:
Пузырь из мерцающего света, испещренный лазерными бликами, теперь нависал над ними стеной, рассекающей Вселенную и несущейся к ним со скоростью света. Он мог быть как в километре от них, так и в десяти миллионах километров. Мейленфант ничего не чувствовал: ни жара, ни холода, ни чудовищной гравитации аномалии. Возможно, он уже падал в ее пасть.
