— Смотрю и диву даюсь — удивленно заметил лейтенант.
— А что такого? — пожал плечами пышноусый.
— Да так. Товарищ профессор вон знает, что царские офицеры писали, мой ефрейтор — партизан со стажем. Интересно, что еще откроется.
— В царской ссылке мы много читали — скромно ответил лекарь.
— А у меня работа такая — воевать — отозвался ефрейтор.
Семенов фыркнул носом.
— Что хрючишь, друже? — вскинул на него глаза пышноусый.
— Работа — это хлеб растить, дома строить. Воевать — это не работа — уверенно отозвался боец.
— Ты такое имя слыхал — Александр Македонский? — усмехнулся Бендеберя.
— Ну конечно, смотрел 'Чапаева' — настороженно отозвался Семенов.
— Чем он знаменит, знаешь?
— Полководец, вроде.
— Вот. А теперь назови такого же известного пахаря, хлебороба. А? Молчишь? То-то и оно то! История только воев помнит. А хлеборобы — это так, для этого, как его...
— Пейзажа. Пейзане для пейзажа. — хмыкнул лекарь незнакомые слова.
* * *
Менеджер Лёха
Разговор пошел о каких-то высоких материях и Лёха слушал его вполуха. Больно уж хорошо было жевать еще теплую вареную картошку, периодически посыпая ее солью из немецкого пайка и заедая свежим, обалденно пахнувшим хлебом. Вкусно все-таки, когда можно поесть спокойно.
— Ничего твои вояки не смогут, если нет хлеборобов! — кипятился Семенов. Даже странно, всегда такой спокойный, а тут вон как на трибуне.
— А хлеборобы без воев — и тем более — ехидно возразил бравый ефрейтор.
— Это почему?
— А полонят и вырежут — так же с достоинством заявил Бендеберя.
— Спор ваш на манер того, что было первым — курица или яйцо — заметил внимательно слушавший их перепалку профессор.
— А все-таки, вы что скажете, как человек образованный? — спросил Середа, как раз выбиравший себе дольку огурца.
— Те, кто слишком добр и миролюбив будут порабощены или истреблены. Вот почему Ильич утверждал: 'Только та революция чего-нибудь стоит, которая умеет защищаться'. И примеров тому — масса. Так что и воины без хлеборобов — никак, и хлеборобы — без воинов — тоже — спокойно и уверенно заявил лекарь.
— Одно и то жа — неожиданно заявил молчавший до того бурят. Он был в самом добродушном настроении, потому как гости притащили с собой и табак, неожиданно оказавшийся очень добротным и аромат от него был замечательным. Красноармеец блаженно пускал клубы дыма и сейчас был не прочь и поболтать в приятной компании.
— В смысле? — переспросил его Середа.
Лёха проглотил картофелину и потянулся за следующей. До чего пожрать приятно!
— Семенов — баец. И замлю пахает. Надо — воюит. Не надо — не ваюит, работат. И мы тож так. Как нада — байцы. Нада — не байцы, работат.
— И хрен нас просто так возьмешь — кивнул Середа весело.
— Ну, так везде наверное — пожал плечами польщенный Семенов.
— Представьте — нет. Были племена, которые крайне миролюбивы, они даже драться не умели — заметил профессор.
— Были?
— Были. Как только они встречались с просвященными европейцами — как правило, вымирали полностью. Как австралийские тасманийцы, которых англичане перебили поголовно, или как индейцы на Багамских островах, которых Колумб и его компаньоны выморили до единого человека.
— Серьезно? — удивились одинаково Середа и Берёзкин.
— Совершенно серьезно. Колумб в своем дневнике так и писал: 'Эти люди ни в чём не испытывали нужды. Они заботились о своих растениях, были искусными рыбаками, каноистами и пловцами. Они строили привлекательные жилища и держали их в чистоте. Эстетически они выражали себя в дереве. У них было свободное время, чтобы заниматься игрой в мяч, танцами и музыкой. Они жили в мире и дружбе. 50 солдат достаточно для того, чтобы покорить их всех и заставить делать всё, что мы хотим. Местные жители разрешают нам ходить, где мы хотим и отдают нам, всё, что мы у них просим'. То есть как и говорил наш товарищ ефрейтор — воинов там не было.
— Мда. Если правда, конечно.
— Правда, правда. Мы судим о друхих по соби, а надо судить по делам их — вмешался пышноусый.
— Эти люди ходят, в чём их мать родила, но добродушны... их можно сделать свободными и обратить в нашу Святую Веру. Из них получатся хорошие и искусные слуги — так писал известный первооткрыватель Америки в своем дневнике. А потом издал указ, которым заставил всех индейцев старше 14 лет раз в 3 месяца платить испанцам налог самородным золотом или 25 фунтами хлопка, в районах, где золота не было. Уплатившим такой 'налог' вешалась на шею этакая бирка, жетон с датой последней выплаты. Это давало право жить еще три месяца. Если срок жетона была просрочен, то индейцам отрубали кисти обеих рук, вешали отрубленное им на шею вместо бирки, и отправляли умирать. Чтобы выполнить этот указ индейцам приходилось работать только на испанцев, охотится, рыбачить и добывать еду для себя было некогда, начался голод, болезни — привезенные испанцами же испанка и прочие, в итоге все население вымерло. Да, чуть не забыл — Колумб еще принялся продавать их в рабство, но индейцы плохо переносили морские путешествия, мерли по дороге сотнями. Когда острова обезлюдели, пришлось рабов — негров завозить из Африки — спокойно и уверенно закончил свою просветительскую лекцию доктор.
— Однако, память у вас — восхитился Семенов.
— Это пустяки. Вот вызубрить человеческую анатомию, да плюс к обычной еще и топографическую — вот где память нужна. А еще надо знать физиологию, фармакологию и еще три десятка важных предметов. Так что запомнить куски из Колумбова дневника — несложно. Другое дело, что сейчас приходится видеть свой народ в виде этих самых индейцев. К которым пришли те самые европейцы-колонизаторы. Вот это сложно. Колонизаторы ведь там в Америке собак своих кормили детьми аборигенов.
— Вы точно знаете? — как-то перекосился Середа.
— Ну, чтобы добро не пропадало, мясо, как мясо, для собак годится, это же не европейцы, то есть не люди вообще, потому с ними можно так. Я тоже про это читал, не знал только, что Кристофр Колумб к этому руку приложил сам — вступился задумчиво лейтенантик.
— Хорошенькие у нас перспективки — печально сказал Половченя, который как раз закончил есть и теперь протирал свой наган, перед тем, как набить его барабан патронами.
— Мы им не дикие индейцы. Погодите, будут они еще рассказывать как им у нас в очередной раз морду разбили и по своей привычке списывать все на мифического генерала Мороза и адмирала Распутицу, по примеру Наполеона и прочих тут получивших по шее и под зад завоевателей — уверенно и сурово ответил профессор.
— Наполеон-то здесь причем? — удивился Лёха, отваливаясь блаженно от стола. В кои-то веки сытый! Это было очень приятно и даже пустопорожний разговор не мешал.
— Вы меня удивляете! — поднял брови доктор.
— А что такого я сказал? То было черт знает как давно, при царе Горохе. Сейчас-то все совершенно иначе! — убежденно заявил Лёха.
— История, пан профессор, учит, что она ничему не учит! И особенно — молодых! Я сколько раз об этом толковал, а? — ехиднейшим тоном спросил лекаря его спутник. Видно было, что продолжается давно начатый разговор.
— Родимые пятна проклятого царизма, недостаток образования, всеобщее-то в 1934 году ввели. А на селе и учителей нехватка большая — огрызнулся лекарь.
— Если бы, если бы, дорохой пан лекар! Это человеческое свойство и лень думать!
Доктор недовольно поморщился, пошевелил густыми бровями. На него все смотрели — иронично — хрустящий огурчиком пышноусый, внимательно — Середа и Половченя, задумчиво — лейтенантик, и с усмешкой — ефрейтор.
— Видите ли, молодой человек — явно подбирая слова, начал профессор — в мире все уже бывало не раз. Ну вот разве что социалистического государства не было, а все остальное уже было, все повторяется. И нашествие войск Гитлера — тоже не казуистический инцидент, а вполне эксквизитное явление.
— Гм — кашлянул пышноусый.
— Эта мудра сказана — поддержал его и Половченя.
Доктор дернул головой. Продолжил:
— Извините, я увлекся. Так вот нашествие Наполеона и нашествие Гитлера — суть одно и то же. Это общеевропейский визит под руководством общепризнанного европейского лидера, с объединенной армией. Общих черт больше, чем кажется. И главное в том, что задачи одинаковы — под маскировкой всякой пропагандистской ерунды, вроде рассказов о принесенной захватчиками свободе, дорваться до наших богатств и покорить, наконец-то, мешающую Европе уже несколько сотен лет нашу страну. Обычная захватническая война. И ради этого нашего богатства и собралась громадная шайка и тогда и сейчас. Чтобы уж точно одолеть нас. А потом вволю пограбить и повеселиться.
— Не совпадает — возразил Половченя.
— Что именно?
— С Наполеоном пришли двунадесять языцев, как меня в школе учили, а у Гитлера — одни немцы — заметил танкист.
— Ты это о чем? — удивился Лёха, который совсем потерял нить разговора. И то, что другие понимают, о чем речь, даже бурят — начало злить. Ну не умнее же они, в самом-то деле!
— В армии Бонапартия были армии двенадцати стран. Не только французы, а поляки, австрияки, немцы разные, даже швейцарцы, итальянцы, испанцы и португальцы.
— Так сейчас то же самое — хмыкнул Середа.
— В смысле? — повернулся к нему немного обалдевший от всего этого разговора потомок.
— Тот, кого ты пристрелил — явный чех, судя по документам. И одеты оба в машине были в чешскую форму. Гитлер — сам австрияк и Австрия в Рейх входит. Да и прав доктор — даже по консервам видно, что Гитлера к нам вся Европа снаряжала, ты ж это ел-пил. Политрук говорил, что Италия, Румыния, Венгрия, Словакия, Финляндия — тоже вместе с Гитлером на нас напали. Так что не удивлюсь, если и французы со всякими там голландцами нам встретятся.
— Совершенно верно, молодой человек! Вы уловили суть! И имеющиеся параллели позволяют спрогнозировать с большой долей вероятности, что и кончится этот визит — если, конечно, мы достойны своих родичей, встречавших еще тех, давних гостей точно так же — полным разгромом напавших и взятием их столицы. И я уверен, что и Гитлера ждет незавидная участь Наполеона! Потому мы обязаны устроить гитлеровцам в тылу такой заворот кишок с пенетрацией, такую гангрену с сепсисом, чтобы ему в Берлине дурно стало!
— Это мы с удовольствием — хитро прищурился Середа.
— Все равно в армию действующую лучше было бы вернуться — буркнул помрачневший Семенов. Глянул хмуро на потомка. Лёха поспешно потянул в рот следующую картофелину, чувствуя на себе тяжелый взгляд дояра.
— Знаешь, была такая хохма — начал улыбающийся Середа.
— Не знаю — отвернулся Семенов.
— А я все-таки расскажу. Идет путешественник по горам Кавказа. Орлы летают, облака внизу, в общем — Кавказ. А тропа вдруг раз — и разошлась на три дорожки.
— Влево, вправо и посередке? — уточнил Берёзкин.
— Точно так, тащ летнат. А на перекрестке сидит по-турецки этакое усатое дитя гор в бурке и папахе и о камень здоровенный кинжал точит. Путешественник поздоровался и пошел по той тропке, что влево. А горец ему вслед и говорит: 'Э, друг, не хады туда, плахиэ там луди, раздэнут!'. Путешественник пожал плечами, вернулся и пошел по средней. А горец опять: 'Брат, не нада туда хадить, там еще хужэ луди, точно раздэнут!'
Путешественник уже напугался, пошел по правой дорожке. А горец совсем разволновался, кричит вдогон: 'Мамой клянус, не хады туда, савсэм там зивэри жывут, не луди вапче, раздэнут тэбя!'
Путешественник ему: 'Так куда же мне идти?' А горец в ответ радостно:
— Вах, дарагой! Зачэм хадыть? Раздевайся зидэс!
Все, кроме Лёхи и Семенова заржали. А Семенов обиделся вроде и въедливо спросил:
— Вот это ты к чему рассказал?
— К тому, что куда бы мы не пошли — а надо воевать. И опять же заметь — и немцев можно бить никуда не ходя — сами придут. И так даже и проще. А то мы последнее время как дети малые — нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли. Не дело так. Мы мужчины или где?
— А мы девки хоть куда, а мы парни хоть во что — подначил его со своей подстилки Половченя.
Середа в ответ лукаво подмигнул.
* * *
Боец Семенов
— Ось, я ж казав — ноги. Тут вони — довольным голосом сказал хмурый подросток, остановившийся в мелких кустах, окаймлявших полянку.
Действительно — ноги. Две человеческие ноги, отрубленные по самую задницу, лежащие странно и нелепо выглядевшие. С изрядным запашком уже, видать лежат с того времени, когда тут еще были бои. Чьи — непонятно, потому что ни тряпок на них, ни ботинок не было и в помине, просто две голые мужские ноги.
— А коробка поруч валялася. Тiльки вона була дiрява. Знайшов! — радостно заявил паренек. Он все утро держался по-мужски солидно и сурово, но тут детская радость все-таки им не удержалась и выскочила наружу. Улыбаясь, он с усилием поднял с земли за широкий брезентовый ремень плоский серый ящик, действительно пробитый в десятке мест осколками (дырки были особенно хорошо заметны, потому что вокруг них отлетела краска и они сияли алюминиевой каемкой).
— Тащи эту коробку на полянку — сказал Семенов.
Малой кивнул и вылез из кустов, не без натуги волоча за собой ящик.
На полянке боец без труда отщелкнул хитро утопленную в специальном углублении ящика защелку и откинул крышку с такой же заглубленной ручкой. Внутри блеснули черно-латунным масляным блеском туго уложенные пулеметные ленты — вороненые звенья с лапками, прочно удерживающими знакомые маузеровские патроны за проточки в гильзах. Каждое звено удерживалось за соседние блестящими стальными пружинками. Видал уже Семенов такие ленты по полста патронов. На первый взгляд таких лент тут в ящике было штук пять-шесть, так что к немецкому карабину теперь боезапаса было почти нормально. Но это к нему единственному, остальной арсенал партизанского отряда был куда более пестрым и несуразным. К допотопным итальянским винтовкам 'Виталькам' было аж по 9 патронов к каждой. Грустно и печально. Получалось пока, что для нормального боя только два ствола и годны — к нескрываемой радости лейтенанта Берёзкина для его тарахтелки действительно патронов оказалось аж несколько тысяч. Стреляй — не хочу.
Пацан так и потащил тяжеловатый для него ящичек, не доверил добычу Семенову. Тот спорить не стал, самому тоже не легко было. Пулемет свой боец так и таскал все время. И на эту вылазку тоже с пулеметом отправился, хотя по всему не должно бы тут было быть стрельбы с дракой. Пара местных мальчишек уверяла начальство отряда, что знает, где есть немецкая пушка. Идти было далековато, но партизаны очень хотели, чтобы у них была настоящая пушка и потому была отряжена маленькая экспедиция из двух парнишек, Середы, как знатока артиллерии, бурята — как знатока упряжи и лошадей, Семенова, как средства огневой поддержки и потомка Лёхи впридачу к сивой кобылешке. Сегодня в отряде лейтенант собирался с утра опять устроить строевую подготовку, которой уже не первый раз мучил партизан. Как уже прошедшие такую подготовку бойцы были направлены на более полезное дело, тем более, что остальные взрослые мужики и парни посерьезнее делали то, в чем преуспевали лучше пришлых окруженцев. Командование отряда поспешно налаживало контакты с местным населением, раздобывая провизию, благо осень уже шла вовсю, а там и зима не за горами. Семенов был полностью согласен с таким подходом, твердо помня безусловно верные слова красноармейца Драгунского 'любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда'. К тому же во время выхода появлялась возможность поговорить с потомком с глазу на глаз, что в отряде, где было аж 74 человека никак не получалось, все время чьи-либо уши были рядом.
