Но какой ценой было достигнуто это доказательство? Впрочем, Гильгамеш догадывался, что ненависть, сверкавшая в глазах Артурии во время поединка, не поразила глубины её души. Слишком рассудительна была его Королева, чтобы, подобно иным девушкам, видеть в бывшем одни лишь криминальные недостатки, не признавая за ним тех положительных качеств, из-за которых некогда отдала ему предпочтение. Собственно, всё это время он лишь ждал — ждал, пока Артурия убедится в своих ошибках, пока утихнет в ней ярость от последней их встречи. Гильгамеш знал, что когда-нибудь это произойдёт — но когда? Большего ему было знать не дано. Впрочем, ожидание зачастую лишь усиливает остроту предстоящего наслаждения, а Гильгамеш умел ждать. И всё же, в кои-то веки даже для него ожидание становилось изнурительным, заставляя порой бесцельно, задумчиво бродить по лабиринту комнат особняка — ибо ни одно сокровище ещё не было для него столь желанно. Развеять его угрюмое настроение мог лишь Энкиду, но и тот последнее время был с головой погружён в медицину.
Одна из стоящих у окна-панорамы девушек уж очень напоминала Артурию Тот же рост, очерк плеч, наклон головы — Гильгамеш был готов даже поверить в безыскусственность светлого тона волос. Но в следующий момент незнакомка повернулась, и лицо — чужое, с расплывчатыми чертами, лишённое знакомой жёсткости, заставило его вздрогнуть от омерзения. Вздохнув, Гильгамеш кивнул встречающему его водителю и направился вслед за ним.
Уже дома, когда он упал в кресло, а перед ним поставили лёгкий завтрак, который не отяжелил бы сон, ему позвонил Энкиду.
— Гил.
— Нормально долетел, — затяжной зевок.
— Нет, Гил, я должен тебе кое-что сказать, — голос Энкиду звучал встревоженно. — Ты только соберись.
— Что? — Гильгамеш резко оттолкнулся от спинки кресла, принимая вертикальное положение. Тревога друга передалась и ему, и его неутомимая воля тут же сбросила оковы одолевающего было его сна, готовая в очередной раз вступить в схватку с жизнью, как делала все эти годы, когда он боролся за силу и могущество ослабевающего было семейного бизнеса.
— Сегодня ночью, ближе к утру, Артурия попала в автокатастрофу. Состояние не определено. Только что по новостям передавали...
Гильгамеш почувствовал, как у него холодеет в душе. Это был удар, на который он не мог найти козырной карты.
* * *
Первым, что ощутила Артурия, были незнакомые руки, крепко сжимающие её плечи. В ушах ужасно шумело, как будто к ним вплотную поднесли сломанный радиоприёмник, а голова кружилась так, что Артурия не могла сказать, лежит она сейчас или сидит; тело её качало и переворачивало, словно тряпичную куклу в водовороте. Затем неведомые руки скользнули ей подмышки, голова упёрлась во что-то мягкое, и на Артурию пахнуло зимним холодом, лицо припорошил мелкий снег. Как сквозь бетонную стену, донёсся тревожный вой сирены. Артурия с трудом приподняла свинцовые веки и увидела распахнутую заднюю дверь своего автомобиля и свои ноги, волочащиеся вслед за телом по сидению. Их тут же подхватил под колени подоспевший человек. Кто-то над ухом произнёс:
— Не двигайтесь. Вы должны оставаться в горизонтальном положении.
Что ж, если в хаосе, где Артурия, словно придавленная гранитной плитой, не могла пошевелить ни ногой, ни рукой, некто ещё был способен рассуждать и отдавать распоряжения, пожалуй, ему действительно стоило покориться. Признав над собой главенство неведомого голоса, Артурия предоставила ему и его помощнику перенести себя на носилки. Всё, что она помнила — это последние слова водителя; дальше память обрывалась, и на её место заступало вязкое, не имеющее ни цвета, ни границ, беспамятство. Уносимая к карете скорой помощи, Артурия увидела свой автомобиль с помятым, словно картонным, передом, а за ним — ещё две искорёженные груды пластмассы, и тогда в её затуманенном разуме мелькнуло нечто, похожее на догадку. Но не успела она за неё ухватиться, как ошмётки сознания вновь расплылись бесформенной массой, вызывая на глади окружающего мира зыбкую рябь. Артурия снова соскользнула в головокружительную воронку падения и возвратила себе ясность чувств, только когда фельдшер хлопнул дверцами машины.
— Вы можете сказать своё имя? — обратился к ней мужчина с уже знакомым голосом, в то время как второй фельдшер протирал ей руку для укола.
— Артурия, — она вздрогнула от неприятного проникновения иглы, и боль наконец-то заставила её поверить в реальность происходящего.
— Фамилия?
— Пендрагон.
— Отчество? Возраст? Место жительства? К какой поликлинике вы приписаны? Телефон ваших родных?
Отвечая на эти простые вопросы, Артурия словно заново находила себя в бытии, вырисовывала свою личность на бесконечном ватмане вселенной, и к ней наконец-то пришло осознание, кто она и что она, и каково занимаемое ею место по отношению к миру и ко всем этим людям. Эмоции, до этого затянутые туманной дымкой забытья и отдалённые шоком, резко придвинулись, и развернувшаяся трагедия, которую Артурия только что созерцала отсутствующим взором стороннего наблюдателя, обрела близость, стала сценой действия, а Артурия в ней — одним из главных действующих лиц.
— Что с моим водителем? — хрипло спросила она; её начинало мутить.
— Не знаю, мы были заняты вами, — вздохнул фельдшер. — Но насчёт себя можете не беспокоиться: судя по тому, как быстро вы очнулись, у вас лишь лёгкое сотрясение мозга. Если никаких осложнений не выявим, семь-десять дней постельного режима — и вы снова на ногах.
— Как после простуды, — иронично пошутил его напарник, складывая инструменты.
— Я видел: он всё ещё был без сознания, когда мы уезжали, — заметил сидящий в углу студент-практикант, заслужив тут же недовольный взгляд первого фельдшера. — Это уже как минимум состояние средней степени тяжести.
— Ну, ты, если есть время по сторонам глазеть, позвони-ка лучше по этому номеру её отцу!
Безвольно лёжа на носилках, Артурия медленно повторяла про себя слова практиканта. Разговоры фельдшеров, как и их дальнейшие действия, отошли на второй план, и даже подступающая тошнота и головная боль, сдерживаемая лекарством, перестали на некоторое время привлекать её внимание. 'Всё ещё был без сознания'. Теперь её мучила совесть, что она настояла поехать немедленно, не согласившись подождать дома лишний час. Если бы не это время и не это место — возможно ли, что они добрались бы аэропорта невредимыми? Возможно ли, что водитель, который верно служил ей на протяжении нескольких лет, сейчас не лежал бы в беспамятстве и, быть может, даже умирал? Одновременно с этим обманутое ожидание, до этого уже почти было обрётшее материальную форму, обернулось для Артурии страшным разочарованием. Ей причиняла невыразимую муку мысль о собственной беспомощности, о невозможности передвигаться по собственной воле и понимание, что она уже никак не успеет к прибытию рейса. Она кусала губы, злясь на саму себя, но, увы, была не в силах даже самостоятельно встать на ноги. Раскаяние и тоска, угрызения и отчаяние — всё это смешалось в Артурии в чудовищный, доводящий до исступления коктейль. Что-то тёплое скатилось по её щеке, и Артурия в растерянности поняла, что это была слеза. Впрочем, организм не дал ей долго предаваться ощущениям: тошнота, удушливая и нестерпимая, подкатила к горлу; Артурия приподнялась на локте и её вырвало в поспешно подставленный практикантом пакет. Обессиленная этим напряжением тела и духа, она тяжело опустилась обратно на носилки и вскоре погрузилась в дремоту.
А дальше был краткий перенос на носилках через холод больничного двора в тепло приёмного отделения, быстрый осмотр у врача и пристальное внимание невролога, одноликие светлые коридоры, пахнущие йодом, прохлада ремешков, закрепляющих голову для рентгеновского снимка, гладкий стол в кабинете компьютерной топографии и, наконец, покой и тишина больничной палаты. Артурии, как и предсказывал главный фельдшер, действительно повезло — у неё не обнаружили ни перелома свода черепа, ни кровоизлияния под оболочку мозга, и по итогам всех обследований девушке предписали неделю постельного режима. Предоставленная самой себе, Артурия, превозмогая головную боль и слабость, сделала несколько кратких звонков Утеру, Бедиверу и семье водителя, убедив взявшую трубку женщину, что она и её дети не останутся без помощи. Артурия чувствовала себя обязанной поддержать жену своего работника в эту трудную и страшную минуту, вдохнув в неё хотя бы отклик надежды, а потому, сделав над собой усилие, с преувеличенной бодростью описывала состояние её мужа, который до сих пор так и не пришёл в сознание. Неожиданно пролившиеся в карете скорой помощи слёзы заставили Артурию устыдиться овладевшего ею малодушия, и она, сцепив зубы, с какой-то отчаянной решимостью призвала себя встретить любой удар судьбы с высоко поднятой головой. Словно восхитившись её самообладанием, провидение смилостивилось над ней. Как Артурия тайком всё же выяснила у практиканта, лихач, выбравший полосу, что и водитель Артурии, решил идти на обгон, но не учёл, что расстояние между автомобилем Артурии и едущей чуть впереди по соседней полосе машиной слишком мало. В результате аварии пострадали все три машины; нарушитель погиб на месте, два других водителя получили тяжёлые травмы. Уже после обследований, когда врачи несколько успокоились за жизнь Артурии, она добилась от них новостей о состоянии своего работника. Ответ был не самым утешительным: перелом руки и продолжительная потеря сознания, которая так до сих пор и не прекратилась. И всё же, снимки показывали черепно-мозговую травму средней тяжести, а значит, максимум через пару часов водитель должен был выйти из комы. Все функции, необходимые человеку для полноценного существования в обществе, тоже должны были восстановиться. Когда в конце разговора голос женщины потеплел и стал твёрже, и в нём зазвучали слова благодарности, Артурия, невзирая на убийственную слабость, почувствовала себя гораздо легче. Поток признаний, перемежаемых со слезами, о том, что Артурия возвратила чуть было не посчитавшей себя вдовой женщине уверенность и силу духа, был для Артурии лучшим лекарством. С облегчённым сердцем, в свою очередь приободрённая радостью и энтузиазмом женщины, Артурия отдалась в благотворные волны глубокого сна. Пробуждение тоже оказалось окрашено в светлые тона, поднося Артурии очередную порцию бальзама: уменьшилась тошнота, а кроме этого ей сообщили, что водитель пришёл в сознание.
— Можно мне его увидеть? — обратилась Артурия к медсестре.
— Ему сейчас нужен отдых и покой. Допускаются только члены семьи и близкие родственники.
— Я знаю. Мне только увидеть его. Хотя бы из коридора.
— Вам тоже предписан постельный режим. От ходьбы у вас могут усилиться тошнота и головные боли.
— Мне нужна буквально минута, — ухватила за рукав собравшуюся было уходить медсестру Артурия. — Поймите: я прошу ради себя, не ради него. Я не смогу спокойно спать, пока собственнолично не увижу, что самое страшное миновало. До тех пор, пока в моей памяти будет стоять образ покорёженных машин, я не смогу простить себя. Пожалуйста... Мне хватит одного взгляда, — уже от этого небольшого монолога головная боль сгустилась, но Артурии, закалённой фехтованием, удалось укрыть это от медсестры за непроницаемым выражением лица.
— Хмм... — медсестра скептически оглядела вверенную ей больную, проявляющую уже после нескольких часов не самой лёгкой травмы недюжинное упрямство. Однако пронзительная зелень глаз Артурии заставила её сдаться. Тем более, что было раннее утро и будить остальных тяжелобольных препираниями было, по её мнению, почти что преступлением. — Ну хорошо, будь по-вашему. Но если я вдруг посчитаю, что вам необходимо вернуться, вы мне беспрекословно подчинитесь. В противном случае в следующий раз я не пойду вам навстречу.
— Я согласна, — кивнула Артурия, тут же сбрасывая одеяло и в следующий момент морщась от резкой, тянущей в затылке боли.
— Да что это с вами, нельзя же так резко! — заворчала поспешившая поддержать её медсестра. — Как будто и не больная вовсе.
Из-за двух разных травм водитель был положен в другое отделение, и палата его находилась этажом выше. Сопровождаемая и поддерживаемая крайне недовольной медсестрой, Артурия начала восхождение наверх. Впрочем, то ли благодаря сну, то ли уже начавшемуся выздоровлению, за исключением монотонной боли в затылке, а также некоторой тяжести в мышцах, Артурия чувствовала себя вполне сносно и передвигалась почти с уверенностью здорового человека. Через некоторое время медсестра уже не хмурилась, а под конец лестницы даже перестала поддерживать Артурию за локоть. Коридор отделения сочетанной травмы был близнецом того, что принадлежал нейрохирургии: белые, чистые стены, вдоль которых прогуливались редкие больные, яркий свет ламп и небольшая гостиная в центре, с диванами и на данный момент выключенным телевизором. Подведя Артурию к одной из палат, медсестра жестом велела ей подождать, и осторожно заглянула. Затем обернулась и предупредила повелительным полушёпотом:
— Только с порога. У него уже есть посетители. И потом, вы сами обещали...
Коротко кивнув, Артурия шагнула внутрь и увидела свою палату с четырьмя одинаковыми кроватями и широким окном, за которым розовело рассветное небо. Отличие было только в том, что все койки были заняты спящими людьми, а у самой дальней сидела на стуле светловолосая женщина. Она ничего не говорила, только держала неподвижно лежащего мужчину за руку и улыбалась, в то время как по лицу её катились слёзы. Артурии было достаточно её тихого, умилённого выражения лица, которое говорило само за себя, чтобы почувствовать, как с души наконец-то падает тяжёлый камень. Затем она перевела взгляд на своего водителя; он ровно дышал, и глаза его ещё были задёрнуты поволокой, но в них уже ясно читалась осмысленность, которая сейчас была полностью сосредоточена на том, чтобы не выпускать из полня зрения улыбающуюся ему женщину. Сколько нежности, радости и боли можно было прочесть в этой простой сцене, окрашенной в блёклые оттенки занимающегося утра! 'Слава богу' -вырвалось невольно у Артурии. Вопреки её ожиданиям, вид водителя заставлял сердце сжиматься от жалости и сострадания, и она помимо воли вновь испытала горечь сожалений. Слишком многого Артурия захотела, желая в одночасье увидеть такого же полного сил человека, как и она сама. Это пронзительное чувство вины — то, с чем ей придётся жить следующий месяц, пока её работник не встанет прочно на ноги. И вместе с тем реальный вид мужчины, а не мифический силуэт тела на носилках под заунывное завывание сирены, вдохнул в Артурию своего рода воодушевление. Её водитель был жив, он выздоравливал, и, самое главное, многое, чем можно было бы облегчить его участь, было в руках Артурии. Ничего ещё не было кончено. Вернее, всё только начиналось — возможность помочь, отплатить доброй монетой за предыдущие годы, обменяться тёплыми улыбками. Мысли эти, подкреплённые неоспоримостью фактов, осветили душу Артурии робкой радостью и страстным желанием действовать. Но всё это потом, когда водитель укрепится в самочувствии — сейчас же визиты лишних посетителей будут только тяготить его. Да и Артурия действительно была ещё очень слаба: всего лишь семь минут ходьбы истощили большую часть её сил. Так же тихо, как и вошла, Артурия направилась к выходу. Но женщина, различившая тихое восклицание, вышла из созерцательного состояния, в котором прибывала всё это время, и вскинула голову. Увидев затворяющую за собой дверь Артурию, она осторожно вернула руку мужа на одеяло и поспешила за девушкой.
