В третий день сентября я решила выполнить обещание, данное Сибил, и уговорить деда стать почетным гостем на свадьбе. Через две недели намечался званый прием в Китчестере, и леди Редлифф, объявив меня своей помощницей в подготовке к вечеру, до минутки расписала мое время, заняв его поездками в Солсбери за покупками и латанием праздничных гобеленов, которые не вынимались из сундуков около двадцати лет. Этим утром в город отправилась Джессика, поскольку ей необходимо было забрать корреспонденцию из попечительного совета, а я смогла выкроить полчасика, чтобы заглянуть к графу.
Деда я нашла в кабинете. В последнее время он стал засиживаться там целыми днями. И Элеонора, не скрывая триумфа, особенно в присутствии жабёныша, заверяла нас, что граф всецело поглощен составлением бумаг для моего официального входа в семью и во время приема, естественно, объявит о наследнице.
Столь отрадная перспектива и тот решающий факт, что с обретением "правильного" наследника, репутации Китчестеров не угрожает быть осмеянной во всех уважаемых домах Англии, привели ее в состояние благодушной эйфории. За столом она одаривала всех доброжелательным взглядом и делала это так, что нельзя было ошибиться — мы, простые смертные, удостоились наивеличайшей чести. Даже об Эллен она говорила с тончайшим налетом заботливости и в приступе благодушия снизошла до того, что навещала больную каждый день, проводя отмеренный ею час в рассказах о подготовке к званому вечеру.
Эта была приятнейшая для всех нас метаморфоза, поэтому я не могла не оценить всю прелесть заблуждения леди Редлифф. "Заблуждения", потому как я все же смела надеяться, что слово графа Китчестера заслуживает доверия, и он не обманет меня.
Однако состоявшийся в этот день разговор в корне изменил ситуацию.
Разумеется, я предполагала, что выманить у старика соглашение отправиться на венчание в деревню, да еще к тому же к кузнецу, задача не из легких. Но категорический, с глубоким чувством брезгливости и высокомерия отказ поверг меня в горькое изумление. Дед не просто отмёл все мои попытки убедить его, он раздухарился настолько, что в горячке наговорил с три короба таких выражений, какие даже в малоприличном обществе показались бы ядреным перчиком. Его китчестеровская гордость была непомерно оскорблена тем, что я осмелилась подойти к нему со столь вопиюще-безобразной просьбой, и тем самым поставила восемнадцатого графа Китчестера в один ряд с презренными плебеями.
Я не знала, как быть. Ошеломленная и подавленная я сидела в кресле, а на другом конце стола, старик, выставив перед собой руки, загибал пальцы на каждую вескую причину, которая все дальше и дальше отдаляла его от навязываемого на его плешивую голову мероприятия.
Почему-то я не могла отвести зачарованного взгляда от этих иссушенных рук. Засаленные рукава зеленого сюртука были гармошкой засучены до самых локтей. Желтушного цвета сморщенную кожу покрывала россыпь коричневых веснушек, будто неведомый художник, неосторожно взмахнув кисточкой, оставил несмываемые следы старости. Твердые жилы выпирали, точно зашитые под кожу вязальные спицы.
Я глядела на стариковские руки и, как заведенная кукушка в часах, повторяла про себя: "Как быть... Как быть". Сибил верит, что я спасу ее. С первой минуты нашей дружбы она верила мне, слепо и непоколебимо. Иногда подруга шутила, называя меня своим ангелом-хранителем, но в ее глазах за улыбкой и смехом читалась прочная уверенность, что так и есть на самом деле. Я не могу подвести ее! Если графа Китчестера не будет на венчании — не будет и самого венчания. Допустить такое, все равно, что собственной рукой разбить ее сердце, и каждый осколочек втоптать в землю каблуком ботинка.
— Хорошо, — сказала я без надобности и повторила, — хорошо.
Я нашла только один единственный ответ на вопрос "как быть", и этот ответ отнюдь не принес мне облегчения. Я стояла перед выбором: счастье Сибил или потворство собственным принципам и гордости, которыми неминуемо придется пренебречь, если я выберу первое. Но я отчетливо понимала, что не позволю своей гордости стать причиной крушения всех надежд и чаяний Сибил. Счастье моей горячо любимой подруги было превыше всего для меня.
— Хорошо, — вновь повторила я, соглашаясь с собой и с тем бесповоротным решением, какое далось мне очень тяжело. Дед как будто что-то почувствовал в моем голосе. Он перестал загибать пальцы и внимательно посмотрел на меня.
— Я хочу заключить с вами сделку, граф Китчестер, — голос мой был до резкости натянут. — Если вы примите приглашение на свадьбу мистера Готлиба и мисс Рид и никоим образом не покажете своего превосходства и презрения, будучи там, тогда я соглашусь стать вашей наследницей, как вы того неизвестно по какой причине жаждите, и честно выполнять свой долг по отношению к Китчестеру. Вам не придется переписывать бумаги и воевать со мной. Если же вы откажетесь, я навсегда покину замок и вас, забуду о том, что у меня есть дед.. Не думайте, что вы сможете сделать меня наследницей против моей воли, если так произойдет, я подпишу отказную.
Пару секунд граф пристально вглядывался в меня, пытаясь выяснить, насколько решителен мой настрой. Затем проворно выскочил из кресла и утиной походкой направился к двери.
— Ишь ты, как скрипит! — забормотал он, — Погоди-ка, прикрою дверь. Сквозняки разыгрались, вон как свистят, окаянные! По всему дому носятся и нет от них покоя.
Я и впрямь слышала какие-то то ли свисты, то ли стоны, но сейчас меня занимал вопрос более важный, чем неугомонные сквозняки.
Старику нужно было время, чтобы обдумать мои слова. И он пытался выиграть его. Закрыв дверь, он прошел к камину, где уже тлели малиновыми боками угли и тяжелой кочергой сгреб их в кучу. Затем остановился у книжного шкафа и снял с полки большую Библию, пышно украшенную рельефным узором и золотом. Ее фронтиспис изображал Авраама, приносящего в жертву Исаака.
Положив передо мной книгу, дед указал на пожелтевшую страницу. На первом листе, согласно обычаю, он когда-то записал четким почерком, какой не встретишь в его письмах, все значимые даты своей семьи. Но имя сына и день его рождения скрывались за жирной чертой. Однако чуть ниже стояли новые записи. Это вновь было имя моего отца, а рядом имена моей матери и мое, даты дней рождений, брака родителей и их смерти.
Костлявый палец постучал по листу, попав как раз на дату смерти отца.
— От этого ты никуда не денешься, Найтингейл, — назидательно заговорил граф. — Куда бы ты ни бежала, везде тебя будет преследовать Китчестер, потому что ты не свободна. Ты — звено единой цепи; ты — часть почти тысячелетней истории, немыслимой без долгой череды тех, кто предшествовал нам, без оглядки следуя путем преемственности. Мы не можем существовать разрозненно, потворствуя своим личным нуждам, которые мы по близорукости своей, склонны считать первостепенными.
— А отказавшись от сына и зачеркнув его имя, лишив Китчестеров той самой пресловутой преемственности, вы вовсе не потворствовали своим личным нуждам?
— Это совсем другое.
— Да что вы говорите! — вместо восклицания из меня вырвалось какое-то простуженное сипение. В горле стоял ком, ершистой щеткой раздирая плоть.
— Нора права, Эдвард не желал быть одним из нас. Как изящная роза кичится, что не схожа с грубым чертополохом, так и он раздувался от гордости, что отличается от нас. Он всем существом восставал против Китчестера и семьи, все время пичкал нас вздором о самозаклании и фанатичном поклонении... Женитьба на твоей матери стала для него своего рода подтверждением того, что он осколок, отдельное звено, которое оторвалось от длинной цепи, не найдя в себе сил принять многотонный груз, что удерживает эта цепь.
— Если нам есть в чем себя упрекнуть, мы всегда отыщем виновных.
— Я поступил согласно его потаённому желанию, но это не умоляет моей вины! Я уже говорил, что сделаю все, чтобы искупить ее... Ты же — одна из нас! В тебе дух Китчестеров.
Граф вернулся за стол и, приняв расслабленную позу и смежив веки, закурил. Так он просидел около минуты. Пергаментное лицо, испещренное оспинами, не выражало ничего.
Внезапно запах табака стал нестерпимым. Мне захотелось вырвать трубку из сведенных артритом, но все еще крепких пальцев, и выкинуть ее в окно. А еще лучше — запустить ею во вредного старика. Но вот он открыл глаза. В них не было триумфа от долгожданной победы в нашем разногласии. Теперь он владел моим словом. Однако за деланным презрением я видела не слишком тщательно скрытую растерянность.
— Ты готова отказаться от всего, что так принципиально отстаивала и защищала, и всё из-за этой никчемной свадьбы?
— Да, готова! Для кого-то цена этой "никчемной" свадьбы — сама жизнь! Но что вам до этого! Вы же Китчестер!
Старик не удосужил мои слова вниманием.
— Ты понимаешь, что тебе придется выбросить из головы всякую блажь насчет Академии и учительства. С самого начала эту смехотворную затею надо было придушить на корню.
— У меня на этот счет другое мнение!
— Телячьи мысли! — взбеленился дед, его подбородок с реденькой порослью как-то по-козлиному затрясся. — Теперь твоя жизнь связана только с Китчестером! Обязательства и исключительная репутация нашего рода в обществе удержат тебя от этой придури, какую ты вбила себе в голову по неопытности и молодости. Ты Китчестер, ты леди, в конце концов, и всякое отребье не смеет помыкать тобой! Моя внучка — общественная гувернантка! Не бывать этому!
— Вы только не волнуйтесь! А то Элеонора устроит мне взбучку за ваши расшатанные нервы.
Мое хладнокровие подействовало на старика отрезвляюще. Он умолк, состряпав натруженное от сосредоточенной думы лицо. Когда молчание стало невмоготу, я спросила:
— Значит, вы согласны на эту сделку, я правильно поняла вас?
— Согласен ли я? И ты еще спрашиваешь?! Да, черти тебя возьми! Я пойду в этот скотный двор, в эту чумную кузню! Я пойду и буду скалиться, чтобы показать, какой я радушный владетель, добрячок и простачок, чья душевная щедрость простирает свое благоволение без разбора на всех тварей божьих!
Я не могла сердиться на него. Он вел себя, как капризное дитя, которому впервые отодрали уши за шкодничество. В его поведении было что-то уморительное, что не давало места гневу.
— На вечере в твою честь я объявлю о решении сделать тебя преемницей. Люди должны знать, что я официально признал в тебе свою внучку и наследницу, иначе могут возникнуть ненужные разговорчики. Ко всякого рода новостям и событиям всегда относились с большим пристрастием.
— Хорошо, — мирно сказала я.
Дед настороженно наблюдал за мной, будто ожидал немедленного отказа. После моего согласия, он поднялся из-за стола и мундштуком снял подтеки с наполовину сгоревшей свечи и снова сунул трубку в рот.
— Ну, вот и все, Роби! — вдруг широко заулыбался старик. — Моя взяла!
И он загоготал, сотрясаясь всем телом и положив руки на тощую грудь.
Я бесшумно закрыла дверь. "Вот и все!", — повторила я вслед за дедом. Вот и все. Я — наследница! Как долго я противилась этому, как долго боролась с графом, твердя о своей незаинтересованности и нежелании владеть Китчестером. И вот теперь... Но что я могла сделать? Был ли другой способ заставить старика отправиться на венчание Сибил? Возможно... Но что думать об этом теперь, когда обещания даны?! Свадьба состоится, и это главное. Вместе с чувством тихой радости за подругу, пришло какое-то смутное, тяжелое и тревожное сожаление... Что скажет Дамьян? Я знала, что с этой минуты в его глазах, смотрящих на меня, я буду читать только ненависть и презрение. Из далекого прошлого до меня донесся звонкий от ибирного пива голос кухарки Мэг: "Каждый чем-то жертвует во имя других, моя маленькая мисс Роби".
Я все еще слышала стариковский смех. Он гулким эхом разносился по коридору, преследуя и настигая, точно неумолимый клич охотничьего рожка, возвещавшего, что найден след зверя. Дед, словно не хотел оставлять меня наедине с моими мыслями.
Но в воздухе витало что-то еще. Беспокойство помаленьку просачивалось в меня, и я не могла совладать со своим состоянием. Откуда-то несло такой беспричинной печалью и жалостью, что дрожь прошла по всему телу. Я остановилась и прислушалась.
Во мгле коридора лениво колебались желтые тени, мягко шуршали по стенам и падали, легкие, как паутинка, на плечи. Из глубины коридора прилетел сквозняк, хрупкое пламя от потрескивавшей в моей руке свечи вздрогнуло, вслед за ним заколыхались и тени, отчего мне показалось, что впереди кто-то движется. Почудился какой-то непонятный звук, но у меня не было уверенности, что я не ослышалась. Звук был похож на неуловимые вздохи, на стоны, скорбные и мучительные, какие я уже однажды слышала в часовне, когда Эллен заперла меня там.
— Нет, нет, — отмахнулась я, прошептав. — Это все сквозняки.
Но только я прошла несколько шагов, как звук повторился, где-то далеко, едва достигнув моих ушей. На этот раз я не сомневалась. Это был стон, почти рыдание и, казалось, исходил он от человека. Трудно представить себе нечто более душераздирающее и в то же время слабое, чем это стенание. В нем чувствовалась невероятная мука и отчаяние, разрывающее в клочья живое сердце.
Я прибавила шаг, стараясь догнать, того, кто издавал эти звуки. Быть может, это и есть то самое привидение, о котором предостерегала Жаннин. Но я не чувствовала страха, как тогда в часовне. Только щемящую жалость. Пройдя коридор, я поняла, что больше ничего не слышу. Несколько минут я вслушивалась, затем стала обследовать ближайшие комнаты, но ничего и никого не нашла. До самой ночи я гадала о том, кто же был там, в глубине коридора, чье глухое стенание долетело до меня. Кто этот призрак, что тревожит покой этого дома?
ГЛАВА 34
Когда возвращаюсь мыслями к трагедии, предшествующие ей дни кажутся нереальными. Как я могла не увидеть того, что зарождалось и пестовалось прямо у меня под носом?
Солнечные, погожие дни, оставшиеся до приема, были заполнены радостными хлопотами. Старательно избегая усилий и нервного напряжения, за всем наблюдала леди Редлифф. В основном она передавала приказы через Джессику, но нередко, перед ужином созывала слуг и излагала перечень дел и обязанностей на весь следующий день.
Все до единого были заняты в подготовке. Полы беспрестанно скреблись, деревянные панели натирались воском и скипидаром, мебель — канифолью; отовсюду тянуло нафталином и пылью, выбитой из гобеленов и занавесей. Отпирались погреба, где в строгом порядке хранилось вино, опустошались кладовые, где продукты лежали так долго, что плесень изъела большую их часть. И все это ради вечера, на котором граф Китчестер представит всем соседям свою обретенную внучку. Прием был в мою честь, и это не могло не льстить моему самолюбию.
Парадный холл и пиршественный зал украсили праздничные гобелены, правда, поблекшие и истертые от времени. Но нашими трудами они немного обновились, хотя все равно нельзя было скрыть их ветхости. Факелы заняли свои места на стенах, и я уже представляла себе ту чарующую атмосферу, какую создадут их рдяные всполохи. Вдоль стен разместились низкие кадки с розами и гортензиями. От обилия цветов дом наполнился сладким ароматом, от него кружилась голова, и поминутно хотелось глотнуть бодрящего осеннего воздуха.