Итак, проблема Просвещения и его роли в истории Европы есть проблема выявления и оценки той целостности, которая — как всякая историческая целостность — не может быть сведена к какому-либо одному своему компоненту или же к системе изолированных друг от друга составляющих. В самом общем виде, какой бы стороны дела мы ни касались (историко-идеологической, историко-культурной и т. д.), проблема Просвещения есть одна из центральных для эпохи буржуазных и буржуазно-демократических революций XVI—XX столетий.
Если говорить о социальной стороне дела — эпоха буржуазных революций впервые с такой остротой и внятностью поставила проблему «идеология и революция», «революция и культура», «искусство и революция». Опыт этой эпохи остается по сей день весьма актуальным и во многом еще не осмысленным — в немалой мере оттого, что естественные привязки к «ведущему началу» буржуазной революции нередко оставляли в тени явления более широкого, с исторической точки зрения, много более конструктивного плана. Общедемократический (а значит, и обретающий общечеловеческий статус) элемент эпохи — как раз то, что позволяет оценивать, обнаруживать искомую целостность, уходить от ограничительных критериев, которые сама эпоха нередко себе изобретала.
Впрочем, нередко это скорее «изобретения» более поздних времен либо естественные в пылу борьбы крайности, относительный характер, «инструментальную» природу которых сама же эпоха вполне умела осознавать и по мере сил преодолевать. (Тут важно констатировать хотя бы тягу, открываемую эпохой потребность в таком преодолении.)
Есть и другая сторона дела. Выражаясь современным языком, «модели», предлагавшиеся просветителями либо вычленявшиеся ими из живого исторического процесса, нередко воспринимались и в ту пору, и в последующие времена как некие абсолюты, возникшие взамен абсолютам старым, рухнувшим или обреченным на то, чтобы рухнуть. Но тут важно учитывать, где на самом деле имела место подобная — механическая — замена или попытки таковой, где же шел напряженный поиск оптимального варианта обновления. Важно в первую очередь оценить саму по себе осознанную потребность в обновлении. И тогда даже идолопоклонство «текущему моменту» и его возможностям окажется не столь однозначным, как на первый взгляд.
Тут мы подходим к целому комплексу острейших (и по сей день сохраняющих свою актуальность, резко актуализирующихся по мере исторического движения человечества) проблем, общий смысл которых можно определить как соотношение исторического сознания (как основы поведения и деятельности) и исторического знания.
Просветительное сознание, подойдя к необходимости создать целостную историософскую концепцию, не случайно увидело в истории хаос. По крайней мере именно вольтеровский вывод оказался таков. Объективно историческое предстало как «алогичное», лишенное системности, исполненное «детскости» — в противовес тому, что открывалось сегодня, в процессе интенсивного самопознания, в условиях научного переворота, совершающегося на глазах и открывающего в природе замечательную упорядоченность, стройность, подчиненность общим законам.
Если рискнуть на краткую характеристику одного из коренных «комплексов» эпохи, его можно было бы назвать «тоской по упорядоченности» во всех сферах бытия. Притом в ситуации, когда извечный источник упорядоченности, «божественный промысел», оказывается одной из главных мишеней всепроникающего и во всем сомневающегося разума. Такая ситуация с неизбежностью придает эпохе героические черты, подвигает на «преодоление судьбы». Раскрепощенный разум с такой же неизбежностью и представляется орудием такого преодоления.
Вопрос, который пришлось решать эпохе впервые в столь острых формах, — это давно известный вопрос о достоинстве человека перед лицом и природы, и истории. В разных сферах деятельности он трансформировался по-разному, но неизбежно приводил к принципиально новым, новаторским по своей сути открытиям. Если говорить об искусстве, например, то не случайно именно эта эпоха столь неожиданно для себя, но столь результативно вынуждена была откликнуться не только на проблему «искусство и революция», но и на проблему художественного открытия, рожденного в недрах формирующегося нового типа сознания. Конкретизируя, припомним, что «Клятва Горациев» Давида оказалась первым в истории искусства произведением, в котором еще до революции современники увидели символ грядущего социального взрыва. Символ, перекрывающий рамки собственно сюжета и проистекающий из пластики как таковой, из интуитивно уловленных художником ритмов исторического движения, интонаций эпохи.
Говоря об идее «хаоса» и идее «порядка» как коренных идеях эпохи, проще всего их противопоставить. Однако это традиционное противопоставление было бы как раз той ошибкой, в которую впадают многие исследователи «века Просвещения». Точнее говорить об идее упорядочения действительности, которая допускала и свободное оперирование «моделями», и навязывание ей, действительности, некого диктата; и конструирование устойчивых структур, и восторг перед непредсказуемым, неожиданным.
Отсюда и своеобразие конфликта между историческим сознанием эпохи и вырабатывавшимся ею же историческим знанием — конфликта тем более обострявшегося, чем обстоятельнее определяла сама эпоха свои исторические предпочтения, особую роль в текущем и грядущем развитии человечества.
АНГЛИЙСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ
Особая роль Англии в истории европейского Просвещения заключалась прежде всего в том, что она была его родиной и во многих отношениях первопроходцем. XVII век с его сложными процессами в области социально-экономического развития, буржуазными революциями, духовными исканиями продвинул Англию по пути исторического развития значительно дальше большинства других европейских стран. Все это делало ее своего рода образцом общественного прогресса. Не случайно в XVIII в. все основные течения английской общественной мысли находили свое продолжение и развитие на европейском континенте.
Английское Просвещение отразило и те эпохальные социокультурные сдвиги, которые происходили в стране в течение XVIII в. и которые до поры до времени не имели параллелей на континенте. Прежде всего следует отметить раннее развитие современного парламентаризма с присущими ему правовыми способами политической борьбы и разрешения общественных противоречий. Огромное значение имело повышение уровня культурного и политического просвещения широких слоев населения. Этому способствовала не только относительно высокая грамотность, но в особенности периодическая печать, переживавшая в XVIII в. быстрый рост. Первая ежедневная газета стала выходить в Лондоне в 1702 г. К концу века их число в столице превысило два десятка. В 1727 г. в провинции издавалось 25 газет. Большой популярностью пользовались развлекательные и нравоучительные еженедельники, которых в разное время выходило свыше двухсот. Одними из самых первых и самых знаменитых были «Тэтлер» («Болтун») и «Спектейтор» («Зритель»). Периодическая печать в одно и то же время и формировала общественное мнение и зависела от него, поскольку подавляющее большинство изданий носило коммерческий характер и материально зависело от вкусов и пристрастий своих читателей. Все эти процессы влияли на поведение интеллектуальной элиты, делая ее представителей более отзывчивыми на злобу дня, заставляя философов спускаться из заоблачных высей отвлеченных теорий на землю людей с их нуждами и запросами.
В отличие от своих собратьев на континенте большинство просветителей не проявляли особой склонности к абстрактному теоретизированию. Соответственно они предпочитали более легкие и подвижные литературные формы выражения своих идей. В XVIII в. пору расцвета переживала публицистика. Нормой стала яростная газетно-журнальная полемика, а одним из излюбленных литературных жанров — памфлет. Заботясь о том, чтобы их философские, политические или экономические идеи оказались достоянием как можно большего круга людей, просветители стремились облечь их в форму занимательного рассуждения, а то и сатирического обличения. Рост числа и тиражей печатных изданий отражал успех этой политики, причем не только у себя в стране: английскую прессу охотно читали и за рубежом. В разных странах издатели пытались даже копировать методы английской журналистики.
На характер английского Просвещения повлияли также его взаимоотношения с религией и церковью. Видные его деятели за редким исключением придерживались догматов христианства, не впадая, впрочем, и в чрезмерное благочестие. Во многом это объяснялось тем, что англиканская церковь не противопоставляла себя Просвещению и в какой-то мере отвечала его идеалам веротерпимости. Она давно уже обрела независимость от римской курии и очистилась от таких одиозных атрибутов католицизма, как инквизиция и орден иезуитов. Англиканское духовенство контролировало духовную жизнь прихожан посредством религиозного обучения и таинства исповеди, которые широко практиковала католическая церковь. То обстоятельство, что интересы Просвещения и церкви в Англии нигде существенным образом не сталкивались, имело далеко идущие последствия для всего культурного развития страны. Это позволяло сохранять известное равновесие между традиционными ценностями, хранителем которых выступала церковь, и новаторскими, которые несло Просвещение. Это равновесие было динамичным, ибо оно не означало застоя и не закрывало пути переменам.
Все, кто привык рассматривать Просвещение как идеологическую подготовку буржуазных революций, с разочарованием отметили бы отсутствие в политической программе английских просветителей радикальных и боевых призывов. Но нельзя спешить на этом основании зачислять ее в разряд умеренных. Ведь в Англии в отличие от Европейского континента большинство политических целей Просвещения было достигнуто еще в начале XVIII в.
В основных чертах политическая программа английского Просвещения была сформулирована философом Джоном Локком. Как и другие мыслители XVII в., он считал, что возникновению государства предшествовало естественное состояние. По его словам, это было «состояние полной свободы (людей. — А.Р.) в отношении их действий и в отношении распоряжения своим имуществом и личностью», а также «состояние равенства, при котором всякая власть и всякое право являются взаимными». Но в отличие от такого своего предшественника, как философ Томас Гоббс, который рассматривал естественное состояние как «свободу делать все» в условиях «войны против всех», Локк полагал, что полная свобода ограничена законом природы: «…поскольку все люди равны и независимы, постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого».
По Локку, переход от естественного состояния к гражданскому обществу был следствием общественного договора. Но этот договор предполагал перераспределение лишь властных функций и не влек значительных перемен в положении людей. Государство должно было руководствоваться тем же законом природы, который регулировал отношения людей и в естественном состоянии, и поэтому не могло покушаться на неотчуждаемые права граждан. Здесь отчетливо проявилось расхождение Локка с Гоббсом, который считал, что люди, заключая общественный договор, добровольно отказываются от большинства своих прав и уже не могут вернуть их. Локк предусмотрел специальный конституционный механизм, не допускающий превышения государством своих прерогатив. Это разделение государственной власти на законодательную (в лице парламента), исполнительную (суды, армия) и «федеративную», которая бы ведала отношениями с другими государствами (король, министры). Кроме того, сползанию государства к деспотизму должен был, как предполагал Локк, препятствовать и принцип законности, согласно которому «ни для одного человека, находящегося в гражданском обществе, не может быть сделано исключение из законов этого общества». В крайнем случае Локк предвидел возможность разрыва народом соглашения с правительством — восстание за восстановление попранных прав и свобод.
Конституционные идеи Локка в значительной мере нашли воплощение в политическом строе Англии, как он оформился в первые десятилетия после «славной революции» 1688 г. Поскольку в этом строе реализовался классовый компромисс буржуазии и дворянства, который подвел черту под их конфликтами середины XVII в., Локка называют идеологом этого компромисса. Много сказано о классовой ограниченности английской «конституции» XVII в. и сказано справедливо. Но она закрепляла основные права и свободы граждан, представительное правление, религиозную терпимость, неприкосновенность собственности. Тем самым она создала правовые предпосылки социального прогресса, включая рост предпринимательской активности, повышение благосостояния, дальнейшее расширение прав и свобод. Все это в полной мере соответствовало целям Просвещения, поэтому деятельность просветителей не наталкивалась в Англии на столь мощные преграды, как в большинстве стран Европейского континента. Не испытывая необходимости в ниспровержении существующего строя, просветители и не ставили его в целом под сомнение. Наоборот, они нередко идеализировали общественный и политический строй Альбиона, и это в особенности было свойственно их единомышленникам на континенте. Он подвергся радикальной критике в основном лишь в конце XVIII в., когда в стране под влиянием североамериканской и французской революций развернулось широкое демократическое движение.
Все эти обстоятельства обусловили нацеленность английского Просвещения на практические дела, непосредственно на результаты конкретные и ощутимые. Этот практический уклон отразила его этика, так же как и политическая программа, разработанная в основных чертах Дж. Локком. Он сводил мораль к совокупности твердо установленных и всем хорошо известных правил, например к библейским заповедям, изложенным в Нагорной проповеди. Моральные правила Локк отличал как от естественных импульсов, так и от искусственных правил, основанных на традиции. Поскольку люди, по его мнению, соотносят свои понятия с требованиями повседневной жизни, поэтому и правила, регулирующие их отношения, должны отличаться удобством, целесообразностью и полезностью. «Вещи бывают добром и злом, — писал Локк, — только в отношения удовольствия и страдания. «Добром» мы называем то, что способно вызвать у нас или увеличить удовольствие, либо уменьшить наше страдание… «Злом», напротив, мы называем то, что способно причинить нам или увеличить какое-нибудь страдание, либо уменьшить какое-нибудь удовольствие… Под «удовольствием» и «страданием» я разумею либо то, что относится к телу, либо то, что к душе». Таким образом, всякий опыт рассматривался Локком лишь в плане непосредственной пользы в повседневной жизни. По меткому выражению исследователя, его этика является «учением о добродетелях джентльмена, думающего лишь о своей выгоде, но избегающего при этом крайностей, не желающего рисковать».
