Голоса забытых

Герхарт смотрит на истрёпанную бумагу не в первый раз ему тычут этим протоколом.

И другими раньше он любил выпить.

Раньше.

— Вам ещё очень повезло тогда от взрыва болотного газа погибло несколько человек. распечатки газет легли рядом с протоколом.

Газетный заголовок сообщал о семи погибший и ещё почти трёх десятках пострадавших, многие из которых потом либо скончались, либо пропали без вести.

Герхарт посмотрел на доктора, потом на стену за его спиной она дышала, и каждый выдох наполнял комнату тошнотворным теплом с запахом ванили и мёда.

— Герхарт, всё в порядке?

— Благодарю, доктор, всё в порядке: ваши таблетки мне помогли.

Герхарт погладил несколько свежих пятен на бинте всё, что осталось от слизней, которых он должен был утром выпить.

— Тогда, Герхарт, вернёмся к бумагам. Посмотрите на них. И скажите, что вы видите.

— Я вижу, что пьяный писатель-неудачник, чудом выжил при взрыве газа.

— Герхарт, ну зачем вы так?.. да у вас были проблемы, но главное, что вы их осознали, и теперь мы работаем над тем, чтобы они больше не мешали вам жить.

Густая капля едко пахнущей слизи, сорвавшись с потолка, упала на плечо доктора и, медленно впитываясь в его белоснежный халат поползла вниз к нагрудному карману, в которой хранился краткий сборник цитат Kampf ums Desein — всё-таки доктор был истинным volksgenossen, решившим посвятить свою жизнь возвращению к свету истины тех сограждан, которые по глупости своей свернули во тьму.

— Доктор, возможно, по мне не видно, но я рад, что оказался здесь. Правда, мне очень нужно было здесь оказаться. успокаивающе улыбнулся Герхарт, разматывая и вновь наматывая свои бинты.

Если внимательнее приглядеться, то на бинтах можно заметить едва различимую вязь из слов.

Доктор Мендельсон сделал пометку в блокноте.

Пациент явно шёл на поправку лечение оказалось крайне эффективным, хотя доктору всё же хотелось верить, что отчасти это также была заслуга и святости места где-то здесь много веков назад брат Фабиан читал свои первые проповеди.

— Это приятно слышать, но давайте продолжим. Герхарт, расскажите, о своих исследованиях.

Из стены проступают лица.

Некоторые кажутся Герхарту знакомыми он видел их, когда проводил свои изыскания.

— Герхарт, Герхарт, всё в порядке? Может быть укольчик?

— Благодарю, доктор, сейчас мне гораздо лучше я уже могу различить, где галлюцинации, а где объективная реальность.

— Не хотите укольчик, вот таблеточки. Выпейте.

Доктор выложил на стол несколько чёрно-желтых личинок и придвинул стакан с водой.

От таблеток нельзя отказываться всё равно заставят проглотить.

Герхарт привычным движением сделал вид, что глотает таблетки, раздавив их забинтованной рукой, а потом ещё показал рот, демонстрируя, что действительно всё проглотил.

На новые пятна, образовавшиеся на бинтах, доктор внимания не обратил.

— Герхарт, продолжим?

— Конечно, доктор.

— После инцидента на вас вышли люди, сотрудничающие с Федерацией, которые подвергли вас изменениям. Так ведь?

— Они называли это открытие глаз открыванием глаз

При упоминании процедуры, доктор Мендельсон скривился: терминология и методы трупоедов Федерации ничего, кроме отвращения не могли вызвать. Отвращение это с каждым годом было всё сильнее, ведь с каждым годом доктор видел всё больше результатов действия этих недолюдей из Федерации. Видел, что они делали с некогда почтенными volksgenossen, во что их превращали.

— Но вам удалось сбежать до её окончания.

— Скорее они меня отпустили, доктор. Отпустили и сбежал это всё-таки разные вещи.

Откуда-то донеслось влажное хлюпанье и приглушённый стон то ли боли, то ли удовольствия, не разобрать.

— Можете рассказать о своих исследованиях? После побега вы ведь не сразу пришли к за помощью нам.

— Доктор, в прошлом я писатель-алкоголик, страдающий из-за понимания того факта, что я оказался причиной по которой погиб мой отец; я сегодняшний — нахожусь в реабилитационном центре и от принудительного лоботомирования меня отделяет куда меньше, чем может показаться. Думаю, даже в шутку называть то, чем я был занят исследованиями — не стоит. голос Герхарта всё также выдавал усталость, но в нём послышалась твёрдость.

По стене прокатилась судорога.

Хлюпание стало громче, призывнее, будто голодная тварь беззубым ртом пытается пережевать и поглотить что-то твёрдое.

Слова и тон, с которыми они были сказаны, родили в докторе беспокойство, по крайней мере так решил сам доктор Мендельсон.

Пол под ногами показался ему неестественно мягким и липким.

— В официальных источниках ничего ценного искать смысла не было это я сразу понял позволившие себе то, в чём я их намеревался обвинить, просто не могли допустить столь глупую ошибку, как оставить какие-то доказательства. Да даже если бы и оставили я просто не смог бы её найти. Я ведь никогда не отличался умом. Верить тому, что мне совали под видом агитации из Федерация, я тоже не был намерен я ведь был законопослушным volksgenossen. Ни добропорядочным, ни тем более образцовым, просто законопослушным.

Стены зашевелились.

Выложенные на стол документы скрылись в его вязкой глубине.

Кто-то куда-то бежал.

Кто-то что-то кричал.

А они сидели друг на против друга: доктор и пациент.

Две почти недвижных фигуры в окружающем хаосе.

— Поэтому, доктор, я поехал в Федерацию. вязь на бинтах стала ярче, уже можно было различить отдельные слова, фразы. Не скажу, что мне там понравилось, но что скажу точно в Федерации умеют воевать с Изнанкой, не с собственными гражданами, не с ксеносами, а с Изнанкой, с Богами Тьмы.

Доктор протёр глаза они слезились.

Дышать было тоже трудно воздух стал каким-то горячим, густым.

Слова Герхарта Шрайбикуса доносились до него с опозданием и будто бы приглушённые.

— Теперь же, доктор, после всего, что я совершил и особенно после того, что мне предстоит совершить меня уже не назвать законопослушным volksgenossen.

На плечо доктора легла рука.

Доктор нашёл в себе силы отвести взгляд от пациента и посмотреть в лицо того, что положил ему руку на плечо.

Доктор Мендельсон смотрел на обескровленное, изрезанное посмертными ранами лицо мертвеца.

— Теперь, доктор, я враг Райха. Райха, не volksgenossen, хотя вам, как представителям Федерации, и не понять разницы.

Запись в судовом журнале исследовательского судна Кеплер-Процион 734. Дата по бортовому счёту: 4829.02.27.

Участники: капитан Арья (А), биолог-аналитик Тэн (Т), лингвист-семантик Орсон (О).

Тема: Анализ аномального сигнала.

(возобновление записи)

Т: Капитан Орсон я не знаю, с чего начать.

Этот фрагмент не просто архив. Это рана, которая не заживает.

Я провёл анализ расшифрованного фрагмента он касается становления Райха, да, того самого.

В сигнале множественные голоса, но все они постепенно сходятся к одному: к цивилизации, которая начала поедать саму себя, чтобы не умереть от одиночества. Она создала систему, где каждый человек ресурс, каждая эмоция топливо, а память оружие.

Изнанка здесь не внешняя угроза, как у нас.

Изнанка стала частью общества Райха, самой сутью людей её населяющих.

Многие вещи, о которых я узнал, мне глубоко противны, но имеющиеся исторические данные подтверждают высокую вероятность того, что всё изложенное достоверно.

Но если прочитать это без подготовки, без этического щита можно начать верить, что подобные методы оправданы. Что ради выживания можно стереть, переписать память, лишить права на существование целые виды, обратить живых, разумных, существ в нечто на подобии домашнего скота.

И, капитан, эти тексты не случайно нами найдены.

Они отправлены.

Кто-то — или что-то целенаправленно транслирует этот архив в космос, как маяк.

Причины пока не ясны, но ясно, что Торстон прав это не ловушка Изнанки.

Это нечто более древнее

Возможно, мы натолкнулись на оригинальный, полный текст Истории Лоскутного Мира в изложении Бродяги или на что-то столь же древнее.

Поэтому, капитан, я прошу, чтобы Орсон помогла мне найти голос Бродяги в этом хаосе. Возможно, именно Бродяга ключ к пониманию сигнала.

(пауза, шум дыхания)

О: Я готова, капитан.

А: Орсон, можете присоединиться к Тэну. Возможно, вместе вам удастся что-то понять.

(запись приостановлена)

Добр-Янка. Год 47 после Падения Небес.

Грязные, его собратья, отказавшиеся внимать голосу разума, пошли в атаку незадолго до рассвета.

Буревестник в иной ситуации без особых проблем справился б с кучкой головорезов — снежная буря разметала бы их, посекла, обратила льдом их тела, но призвать бурю здесь и сейчас значило погубить не только грязных, решивших захватить селение, но и истинных людей, жителей Добр-Янки.

Когда полыхнуло в Атталине, Буревестник, как и многие иные, думал, что это очередной местечковый конфликт. Он, как и иные, ошибался. Грязные, его собратья, ведомые лозунгами о своей богоизбранности, желанием отмщения за творимое с их предками во времена Легенды, и банальными жаждой славы, денег и рабов, хлынули на земли Царствия Истины.

Современники будут писать о кровавом безумии, захлестнувшем грязных, заставляющем даже простого крестьянин с вилами и топорами идти в далёкие земли, чтобы грабить и убивать таких же простых крестьян. Исследователи грядущего будут искать оправдание в вирусе, в заклинании, в харизме лидеров, противостоять которым у простых людей не было сил, будут писать о том, что потери со стороны истинных людей и иных рас, подвергшихся геноциду, явно завышены и записаны со слов пострадавших, которые жаждут выглядеть таковыми, хотя таковыми не являются, ведь у конфликта всегда минимум две стороны; будут утверждать, что не всё так однозначно, что есть письма, документы, оправдывающие начавшееся с Атталина безумие. Они будут писать, изучать и находить доказательства тому, чему будут хотеть найти доказательства.

Буревестнику не было известно грядущее, да и будь известно он бы просто посмеялся над теми оправданиями, что придумают через века.

Буревестнику было известно другое если он уйдёт, сдаст селение, самое позднее к вечеру в Добр-Янке не останется ни одного живого истинного, всё мало-мальски ценное перекочует в обоз, а головорезы, попировав пару дней, продолжат свой путь, оставив после себя пепелище и трупы.

И не то чтобы Буревестнику нравились истинные как могут нравиться люди, которые даже видя, что ты их спасаешь, отказываются с тобой общаться, не предлагают еду или крышу над головой К подобному отношению Буревестник попривык уже, поэтому особо не обращал внимание брал, что нужно, а если нужно было нужно, то и спал, где посчитал нужным.

Во времена всеобщей слепоты должен быть хоть один зрячий, что будет кричать иным, пытаясь отвратить бег тех к пропасти. вот во что верил Буревестник.

И он кричал.

Как умел.

Своими клинками.

Ну кто-то ж должен делать то, что иным не нравится иначе ж придётся врать о былом, а то уж больно скучным будет оно без таких выходок — взглянув на исписанный лист вспомнил Дымяга Тони слова своего Босса, который предупреждал об опасности осуждать тех, чьи действия могут казаться опасными и нелогичными.

Помнил Дымяга также и другое предостережение Босса на эту же тему: Немало славных парней погибло потом как какой-то дурак решил, что умнее других увидишь такого дурака без лишних слов в морду ему бей, может, ума у него прибавится, а у тебя проблем убавится.

Тёмный мир. Год 121 после Падения Небес.

Неба не видно вместо него камень.

Свет, тусклый, болезненный, исходит от фосфоресцирующего мха, чьи проплешины слишком похожи на очертания тела человека, чтобы не понять на чём он растёт.

— Проиграл — слегка шевельнулись губы мужчины, но звук так и не родился.

Он пробует пошевелить пальцами.

Работают.

— Проиграл — и вновь голос не разрушил тишину.

Глупая, беспричинная улыбка начала расползаться по его лицу.

Пересохшие губы лопнули.

Он облизнул губы, слизывая кровь.

Вкус меди во рту.

Он сбился со счёта сколько раз проигрывал.

И всё же с каждым поражением он становился на шаг ближе к тому, что звал своей целью.

Великий Пустой оставил ему, Палачу, ставшему Душегубом, силу.

И дар этот был столько велик, сколь и ничтожен.

Сила без цели губительна. И не только для окружающих, но и для самой себя, поэтому, отринув саму суть вложенного в него Великим Пустым, Палач, терпел поражение за поражением, позволяя отсекать от себя всё больше.

Бой с Легион был хорош это стоит признать, но не сдерживай он себя шансов у неё не было бы.

— Проиграл наконец прозвучал в тишине голос Душегуба, — Проиграл ли?

Он был именно там, где должен был быть.

И при этом был именно тем, кем должен был быть.

Поражения, боль утраты частички силы, самого себя, — Душегуб верил, что им удалось сформировать из него существо, ценящее жизнь и понимающее слабость.

Он пришёл в мир, принадлежащий с самого своего рождения Тёмным богам, чтобы доказать дело не в том, что было у тебя изначально, дело в том, чего ты сам смог добиться.

— И чего им не спится на шёлковых простынях? Чего лезут, что-то кому-то доказать пытаются? Брали б пример со свинок в загоне спали б, жрали, да ждали, когда заявится гоблин какой и на шашлык их утащит. сказал бы Пройдоха, доведись узнать ему о терзаниях Душегуба.

Межреальность. Год 437 после Падения Небес.

Человек оказался крепким стоило отдать ему должное, что Ухтхаакх и сделал, испросив у шамана разрешение на ритуал.

Выживший из ума много лет назад старый ворчун, у которого по нелепому стечению обстоятельств даже росло нечто вроде бороды на его мерзком морщинистом лице, своё разрешение дал, обещался даже станцевать, для лучшего урожая, над получившейся топью, чтоб, значит, орки потом из неё народились не только сильные, но и умные. А то ведь сильных орков много да умных среди них не сыскать оно и понятно, зачем придумывать хитрости всякие, механизмы там, заклятия, если врата крепостицы высаживаются и без всего этого мудрства.

Пальтишко погибшего Ухтхаакх забрал себе чего добру пропадать?

И чего с того, что лопнуло оно на спине, а рукава пришлось оборвать не вмещали они могучих орочьих лапишь? Не пропадать же добру.

Добро Ухтхаакх, как и любой орк, ценил.

Тем более добро с человека, которому удалось свалить в бою семерых бойцов.

Такое добро удачу приносит.

История опять же, чтоб у костра рассказывать.

Чтоб кто знал, те не забывали, а кто не знал, так узнали, — Ухтхаакх завалил в бою человека, убившего семерых.

А когда пойдёт с этой топи новые орки, так уже они, впитавшие и память Ухтхаакха, и погибшего, будут рассказывать о той победе.

Сильные орки так ведь и родятся от сильной орочей крови и сильного противника.

Ритуал, на которое было испрошено разрешение, шёл хорошо — тело под ударами мощных ног орка быстро обращалось в бесформенное месиво, а окружающая земля в грязь, вязкую, топкую.