Опекун для юной девы

— Немного. В чем-то это позерство, эпатаж. Они, как правило, предпочитают весьма экстравагантные наряды... Так что твои кеды в концепцию вписываются.

— Кроссовки. И они-то при чем? — она даже остановилась в недоумении.

— Ну как же. Ты ведь, если судить по прическе, тоже из "подражателей", — не удержался, все же приподнял кончиками пальцев ее короткие пряди, чтобы тут же позволить им скользить обратно на плечи — медленно, едва ли не по волосинке. И залюбовался, как они меняют оттенки в косых лучах заходящего солнца.

Отступила на шаг, лишая его и этой малости. Даже пряди немного нервно за уши заправила.

— Ты же видишь, здесь женщины волосы не стригут, — он лишь плавно повел рукой, приглашая продолжить движение. — А если обрезают — то только из любви к представителям нашей расы. Вернее — из желания быть на них похожей.

— Да? Ну, тогда я и в шортах могла пойти. Сами же говорите — вашим поклонникам эпатаж по статусу положен, — местные культурные завихрения показались весьма забавными.

— Не-не-не, весь эпатаж — в рамках приличий. А твои, как ты говоришь, "шорты" на аморалку тянули, за такое нам бы обоим с тобой неприятностей прилетело.

— Нет, погодите, — попыталась она осознать ситуацию. — То есть если я иду с вами в таком виде... с такой прической, то каждый встречный считает, что я обрезала волосы, потому что безумно в вас влюблена. И, как последняя дура, пытаюсь выглядеть как представительница вашей расы, при том, что любому ясно видно, что я человек? — а вот при таком раскладе как-то уже совсем не весело. Аня почувствовала, что отчаянно краснеет под всеми этими взглядами. Она и значок-то с фотографией любимого певца никогда к одеже не прикалывала, потому как никого не касается, кто из кумиров у нее любимый. А чтобы уж демонстративно "я люблю Сережу"... А тут и "люблю" никакого и близко нет, но каждый считает, что есть, и что она демонстрирует это глупейшим образом...

— Так, пассаж про последнюю дуру выкинуть и слова такие забыть, — в его голосе отчетливо зазвучали начальственные нотки. Он и сам услышал, поспешил исправить улыбкой. И продолжил гораздо мягче, — а все остальное в общих чертах верно: именно так все и думают. Вот разве что волосы обрезала не "пытаясь выглядеть", а дабы сделать мне приятное, напомнив мне обычаи моей родной страны.

— Позор какой, — она даже лицо руками закрыла. Да лучше б у них паранджа была в моде! Или чадра хотя бы...

— Н-да... И чем же я так плох, что любить меня — позор и ужас?

— Простите, — она совсем смутилась, запнулась, остановилась. Отвернулась, даже взглянуть не осмеливаясь. — Я не хотела вас оскорбить, я не имела в виду... Позор — не в смысле любить, но демонстрировать так публично... и... Вы же не думаете, что я Вас люблю... что влюбилась с первого взгляда и... А они все это думают. А я Вас даже не знаю совсем! Я даже имени Вашего не помню. И... вот Вы говорите, что Вы не человек... Они, наверно, знают, что это значит. А я не понимаю. Ну, глаза. Энергия эта ваша. И что? А отношения у вас с людьми при этом какими могут быть? Та же любовь — она в каком виде в виду имеется? Эмоциональная, физическая? Мы биологически вообще совместимы?

— Ну тише, тише, что ты? — он обнял ее за плечи, притянул к себе, пытаясь успокоить. — Я не думаю, что ты меня любишь, более того, знаю, что это не так. Я ведь чувствую твои эмоции, ты забыла? Мне нет нужды фантазировать. Ты переутомлена, смущена, испугана. Тебе приятно, когда я рядом, но ты стараешься это в себе побороть. Тебе почему-то важно остаться нейтральной. Это неплохо, но все же не слишком увлекайся, ладно? Легкую-то симпатию ты себе можешь позволить? Дружескую?

Она кивнула. Неуверенно, по-прежнему смущенно, не поднимая глаз. Его прикосновения... уже не вызывали неприятных ощущений, он действительно что-то сделал тогда, и током больше не било. Теперь наоборот — хотелось к нему прижаться, он словно минус сменил на плюс. И он был прав — она пыталась с этим бороться, потому что неприлично же так — таять от прикосновений.

— Ну, посмотри на меня, Анют. Подними головку, — он осторожно убрал с ее лица спутанные пряди, зачесал их назад, аккуратно распутывая пальцами. Она все же взглянула — робкая, смущенная. — Меня зовут Аршез. Давай, повторяй: Ар-шез.

Она повторила. Негромко, почти шепотом. И добавила:

— Вы тогда говорили длиннее.

— Длиннее не надо, хватит и так. Повтори еще раз.

— Аршез...

— Вот и умница. И можно уже на "ты", — он переплел ее пальцы со своими и повел дальше по улице. — А чтобы узнать друг друга у нас с тобой вся жизнь впереди, куда нам спешить?

Вскоре вышли на площадь. Чтоб добраться до ресторана, пересекать ее не требовалось. Заведение с поэтичной вывеской "Элегия" находилось всего двумя домами левее. Но в центре площади били фонтаны. Их было там много, фактически, они занимали весь центр огромной площади. Расположенные по кругу двенадцать отдельных фонтанных бассейнов, символизирующих каждый свой месяц года — каждый со своей скульптурой и оригинальным дизайном фонтанных струй, и в центре — самый огромный, тринадцатый, "фонтан-солнце", чьи струи били, казалось, в самое небо.

Аня заинтересовалась. Издалека композиция из воды и металла, несомненно, впечатляла, но была слишком сложна для восприятия, и он повел ее рассмотреть все поближе. Она бродила с ним среди этих потоков воды и пены, пытаясь понять, чем, по замыслу авторов, январь отличается от февраля, а июнь от июля. И как передать эти отличия, меняя толщину струи и мощность напора. Мельчайшие брызги летели в лицо, а Аршез держал ее за руку.

Аршез. Она повторяла про себя его имя, чтобы опять не забыть. Она все еще чувствовала себя неловко от того, что все вокруг смотрели на нее, и лишь она одна — на фонтаны. Брызги падали на лицо, охлаждая. Его пальцы сплетались с ее, даря тепло и поддержку. Он пытался ей объяснять:

— Январь — это рождение человечества. Юные люди, поверившие в свою звезду.

— Нет, это Рождество, — она видела скульптуру совсем иначе. — Это волхвы, идущие за звездой.

— Кто такие волхвы? — он не знал это слово.

— Мудрецы. С Востока.

— Да, — согласился он, — здесь верят, что первые люди пришли с востока. И именно мудрость отличала их от животных предков. Разум. Люди здесь превыше всего ставят человеческий разум, как ту силу, что способна преобразить вселенную. И каждый фонтан здесь — это месяц года. Но еще и шаг человечества на пути прогресса. А тот, что в центре, это не только солнце, льющее лучи во все стороны. Но и сила человеческого разума, стремящаяся в бесконечность.

— Так странно все, — она задумчиво опустила пальцы в прохладную воду. — Когда мы попали к вам... вернее... когда мы уже поняли, что попали, но было еще совершенно неясно — куда, думалось, что будет все что угодно, но только не это. Город металлургов, фонтаны во славу разума и прогресса... И Вы...

Она замолчала, не зная, как объяснить ему это "Вы", если он переспросит.

— А что я? Тоже металлург, если вдруг интересно. Работаю в НИИ Стали и Сплавов, — ему казалось, что объяснять сегодня должен он. И чем обыденней, тем лучше. Знать бы еще точно, что для нее обыденность.

— Мне интересно, что значит "не-человек". Если не человек, то кто?

Он промолчал, неопределенно улыбнувшись. Просто взял ее осторожно за талию и посадил на бортик фонтана. Лицом к себе, ему хотелось видеть ее глаза. Она попробовала спросить иначе:

— У нас есть легенды. О древних расах. Что, якобы, прежде на Земле жили атланты, а до них — гипербореи, а до них — еще кто-то... Или в другом каком порядке, не помню, не увлекалась этим особо. А вы, значит — какая-то из этих древних рас, те, кто выжил после катастрофы, погубившей вашу цивилизацию?

Ее коленки были теперь слишком близко от его ладоней. Он заставил себя опереться о парапет.

— Какие удобные легенды. А если я скажу "да", тебе станет легче? Для тебя что-то станет понятнее? — ее лицо казалось слишком юным, даже для ее шестнадцати. А впрочем, что он понимал в человеческих детях? Прежде он как-то не заглядывался.

— Да, наверное, — а ей было интересней понять. Осознать, с чем именно столкнула ее жизнь. Кто он? — Просто чтобы совсем "не-человек" — так же не бывает. Ну, не может быть. Как сказать... в голове не помещается.

— Ну, тогда давай считать, что гипербореи. Или атланты, — ему было все равно, названия ни о чем ему не говорили. — А чем одни от других отличались?

— Не знаю. Я же говорю, я не интересовалась, так, краем уха слышала. Их, кстати, далеко не все отдельными расами людей считают. Большинство уверено, что они обычные были, как мы. Просто жители стран, которые полностью погибли... исчезли... вот как Сибирия. Да, она не исчезла, просто... закрылась, стала недоступна для внешнего мира... А правда, что в древности не было Границы, и можно было свободно путешествовать хоть через всю Сибирию?

— Говорят, — ему нравились ее версии. Нравилось, что все необъяснимое она объясняла себе сама и успокаивалась, не терзаясь страхами и подозрениями, не требуя у него ответов, давать которые он был пока не готов. — В столь глубокой древности я не жил. Может, все же пойдем в ресторан?

Она кивнула, легко спрыгнула с парапета и доверчиво позволила ему сжать свою ладошку. Привыкла. Что он рядом, что от него больше не бьет током, а напротив — веет теплом и умиротворением. Да, он сам этого хотел, и сам это сделал. Ему нравилось ощущать ее симпатию, ее доверие. Ему нравилось ощущать ее — своей.

Но было тоскливо осознавать, что все закончится слишком быстро. Легкая симпатия перерастет в безграничное обожание, любопытство к миру и желание найти для всего объяснение обернется неспособностью этот мир замечать. Сказка кончится, едва начавшись, а ведь он сам... сам.

Нельзя было лишать ее защиты. Той, природной, естественной. Нельзя было так сильно сплетать их ауры. Увлекся. Той гармонией, что выходила, тем букетом нежнейших эмоций, что она при этом испытывала. Захотелось ощутить их отчетливей. Еще. Сильней. До дна...

Забыл, что до дна нельзя...

На краю площади примостился фотограф. Его рекламный стенд, полный видов фонтанов с людьми на их фоне, привлек внимание девочки. И он послушно подошел вместе с ней.

— Совсем как у нас, — задумчиво протянула Аня. — Куда не приедешь, возле каждой достопримечательности — фотограф. А эти фонтаны у вас знамениты?

— Скорее — известны. В экскурсию по городу обычно входят.

— Добрый вечер, Великий, — фотограф мгновенно оказался рядом. Не подобострастный, но исполненный почтения. И осознания того, что он может оказать услугу. — С удовольствием сниму Вашу деву на фоне этих чудесных фонтанов. Надеюсь, Вы согласитесь принять это от меня как скромный подарок на память о посещении нашего города.

Фотография? Она не отразит и половины того, что он видит в ней... Но отразит ее такой, как ее видят люди. Такой, какая она сейчас. В свой первый день. Настоящая. Естественная. Сметенная. Со взглядом, полным опасений и надежд, смущения и любопытства. А где-то в самой глубине еще теплится пережитый ужас, и тоска о невозможном еще не размыта полностью счастьем быть его.

— Если дева окажет мне честь, согласившись сняться, — чуть кивнул он фотографу. И, обернувшись к ней, спросил совсем другим тоном, — попозируешь? Для меня.

Его улыбка подкупала. Такая теплая, нежная. А вот обращение "Великий", использованное фотографом, несколько напрягло. Да, она помнила про "не-людей" и их почитание (забудешь разве, когда все вокруг разве что рты не разевают и пальцем не показывают). Но все же Аршез... он великим не был. Не казался. Скорее напротив — человечным. Обычным, своим... Нет, обычным как раз он не был, его доброта, забота — далеко не каждый повел бы себя так же со свалившейся на голову девушкой...

Она совсем запуталась в своих мыслях и торопливо кивнула, соглашаясь на его предложение.

— А Вы... разве Вы не сфотографируетесь со мной? — добавила, видя, что он не собирается двигаться с места.

— Не сегодня. И мы же договаривались на "ты".

— Да, конечно, простите... прости.

— Прошу Вас, светлейшая дева, — фотограф сделал широкий приглашающий жест.

Но тут же опомнился и переспросил:

— У какого фонтана Великий желает?..

— Не надо фонтана. И вот этого всего, — Великий, не глядя, щелкнул по стенду, — не надо тоже. Я хочу только деву. Ее лицо — крупным планом, на три четверти снимка. И невнятная вода в качестве фона.

— Да, конечно. Прошу Вас, присядьте сюда, — это он уже Ане. Она присела. — Улыбочку!

— Не надо, — Аршез поморщился. — Я ведь просил — без всей этой пошлости. Ей не подходит сейчас улыбка, Вы разве не видите? К ее настроению, к ее ауре. Вы никогда не пробовали отображать естественную красоту? Не портя ее приклеенными улыбками?

— Простите, — фотограф был несколько растерян. — Тогда... просто посмотрите на своего спутника.

Он щелкнул раз, другой, третий. Ближе, дальше. Взгляд на Него. Взгляд в сторону. Взгляд в камеру. Фотограф не знал, как Великому понравится больше. Но очень хотел угодить.

— Распечатайте для меня все, что Вы сняли. Полагаю, этого хватит? — Аршез протянул фотографу деньги.

— Ну что Вы, Великий, не надо денег. Для меня это честь. Это подарок. Для Вас.

— А для меня честь — платить за чужой труд, а не пользоваться безвозмездно его плодами, — не согласился тот. — А если хотите сделать подарок, опустите эти снимки завтра утром в почтовый ящик моей девы. Она живет в двух шагах отсюда, адрес я написал.

— Вашей девы? — на лице фотографа проступило глубочайшее изумление. — Но разве?.. — он смешался.

— Что? — вопрос Аршеза прозвучал жестко. Надменно даже. — Вы полагаете, я должен дать Вам свой адрес? Или убеждены, что моя секретарша не в состоянии мне их передать?

— Простите, Великий, я, разумеется...

Великий уже не слушал.

— Удачного вечера, — приобняв свою деву за талию, он решительно удалялся прочь.

Он молчал, но Аня чувствовала: его просто распирает от гнева. Гнева, вспыхнувшего буквально на пустом месте. И никак не желающего утихнуть.

До ресторана дошли молча. Так же молча он дернул дверь, приглашая ее зайти.

— Добрый вечер. Огромная честь для нас, Великий, — метрдотель встречает со всем почтением. — Вам отдельный кабинет?

— Нет, — голос он не повышает, но Ане чудится сдерживаемый рык. — Просто столик в зале. Но чтоб за соседними столами никого не было.

— Конечно, Великий. Пройдемте. Вам будет удобно, — его распоряжение (просьбой высказанное в таком тоне было не назвать) никого не удивляет. А он все еще злится и никак не может заставить себя успокоиться.

Их провожают за столик, его деве приносят меню.

— Что-нибудь для вас, Великий?

— Воды, если можно.

Воду приносят почти мгновенно. Он пьет медленно, не глядя на Аню. А вот она, напротив, смотрит. Не в меню, на него. С опаской.

И это ее опасение его отрезвляет:

— Прости, ребенок, устал. Голодный, невыспавшийся — и вот результат: срываюсь, — он постарался ей ободряюще улыбнуться.