Герой Кандагара

Все посмеялись, потом Витёк с важным видом заявил:

— Прикиньте! Я флажок научился делать!

— Да ну нафиг! Не гони! Ты... флажок? — Андрюха аж взвился. -. А ну... пошли!

Они двинулись к спортивным снарядам. Мы со Светой переглянулись и пошли за ними.

— На чём будешь делать, на брусьях или на лестнице? — спросил Андрюха.

— На лестнице, там стойки толще! Я там делал!

— Давай! Если не сделаешь, мы тебе фофанов подкинем! По три штуки каждый, за то, что за базар не отвечаешь! — не унимался Андрюха.

— Смотри! — Витёк вцепился двумя руками за вертикальную стойку, служащую основой лестницы.

Суть флажка в том, что ты упираешь одним локтем в бок и двумя руками держишься за трубу. И должен в таком положении, ухватившись за вертикальную стойку, выпрямить тело, чтобы оно было ровным, как струна, под девяносто градусов по отношению к земле.

Что-то у Витька флажок получился, но не совсем. Его ноги свисали по дуге. Казалось, ещё немного, и он станет луком для стрельбы. Он кряхтел, лицо покраснело. Глаза у него какие-то с поволокой, непонятно тёмно-серого цвета почти выпучились.

— Ха, ха! — Андрюха от умиления хлопнул в ладоши. У тебя флажок, какой-то вялый! Флаг твой не стоит! Полуимпотент! Ха, ха!

Витёк опустился на землю. Был немного растерян, с надеждой смотрел на Андрюху, вспомнит ли тот за фофаны. Но флажок был выполнен, хоть и неидеально. Поэтому за фофаны разговора не будет.

— Смотри как надо! — Андрюха поплевал на ладони больше для понту, потёр их друг об друга. Подойдя к лестнице, уверенно ухватился, упёрся локтем в бок и не спеша выпрямился. Тело напряглось так, что он был ровный, как натянутая струна.

— Смотри и учись! — кряхтя выдавил он из себя. Затем не спеша стал на ноги. Отряхнул ладони и покровительственно добавил: — Пока папа жив!

Все трое с интересом глянули на меня. Я уже давно вспомнил, что с флажком у меня проблемы. Как и с бегом. При росте за метр восемьдесят весил около девяносто килограмм. Плюс курение, поэтому бегать не любил.

При попытках делать флажок локоть так вдавливается в бок, что кажется, будто уже трещат рёбра. В руках силы много, а вот по телу не все группы мышц развиты. У турникменов в основном ноги слабые. И никто ноги развивать нас не учил. Хотя мы немало играли и в футбол, но больше в американку.

Андрюха альпинист. Пока не столкнулся, думал, что альпинисты — это простые люди, которые решили полазить по горам да скалам, купили себе снаряжение, изучили его и вперёд. Но нет, там тело должно быть развито настолько, чтобы легко зацепиться за малейший уступ. Должно быть развиты все мышцы без исключения, особенно руки и пальцы. Потому что от этого может зависеть твоя жизнь.

— Пошли на турники, разомнемся! — звонко бросил Андрюха и, сделав короткий разбег, запрыгнул на перекладину с характерным щелчком металла.

Он повис на мгновение, будто собираясь с мыслями, а затем его тело взметнулось вверх одним мощным, отточенным движением. Сделал склёпку, когда перекладина касается ключиц. Плавно опустился. Без паузы, на чистой силе и инерции, он вышел на две прямые руки, застыв наверху как статуя, лишь жилы натянулись на шее. Потом плавно и без суеты, будто замедленно, опустился в вис, и поднял прямые ноги в безукоризненный уголок.

— Ну что, Гераклы? Кто потягается? — выдохнул он, и в его голосе звучал не вызов, а спокойная уверенность.

Витёк, недолго думая, с азартом запрыгнул на соседний турник.

— Думаешь, мне слабо? — крикнул он и тоже вытянул ноги перед собой, хотя уголок у него получился хуже, колени едва заметно дрогнули.

Ну, тут уж я отставать не мог. Занял третий турник, шершавый, прохладный металл лёг в ладони. Рядом, облокотившись спиной на длинное бревно-перекладину, сваренные из толстых водопроводных труб, стояла Света. Она молча наблюдала, прищурившись от весеннего солнца, и в ее полуулыбке читалось любопытство.

Битва на выносливость была недолгой. Витёк сдался первым, с гиком спрыгнув на песок, отряхивая красные ладони.

— Жжёт, чёрт! — хмыкнул он.

Я держался из последних сил, чувствуя, как проигрываю. Мышцы пресса уже не просто горели — они мелко, предательски дрожали.

Андрюха же висел, будто корень дерева, спокойно и глубоко дыша через нос. Его лицо было расслабленным и самодовольным.

Он сейчас красовался для Светки. Ладно! Пусть сделает ей подарок. Но самое смешное, что мы с ним пытались спаринговаться. Он для меня считай, что груша для битья. А на турнике король он.

Всё... — мысленно признал я и с облегчением спрыгнул на землю. Андрей продержался еще несколько секунд, будто показывая свое превосходство, а затем плавно опустил ноги и, без раскачки, пошел в серию подъемов переворотом. Десять раз — легко, мощно, как хорошо отлаженный механизм. Закончив, он мягко спрыгнул с турника и похлопал ладонь о ладонь, словно сбивая с них пыль.

Внутри меня что-то ёкнуло — азарт, смешанный с завистью. А смогу ли я так? Выход на две?

Запрыгнув на перекладину, я мысленно собрался...

Без раздумий, на чистом порыве, я резко рванулся вверх... и неожиданно легко вылетел на две прямые руки! Тело подчинилось, почти не напрягаясь. Эйфория ударила в голову.

— Вот это да! Нормально! — вырвалось у меня.

— Чему ты удивился? — недоуменно спросил Андрюха.

Спрыгнув, я чувствовал в мышцах не усталость, а пружинистую энергию, давно забытую молодую удаль. Казалось, она пульсирует в каждой жилке.

Жажда жизни накатила с новой силой. Ведь мир вокруг — он для таких, кто может так высоко подняться. Для тех, кто нравится улыбающимся девушкам у бревна. И если хватит ума не увязнуть в рутине, всё будет интересно, всё будет по-настоящему.

В этой жизни я должен чего-то добиться!

Я огляделся. Передо мной расстилался старый стадион, щедро залитый молодой, изумрудной травой. За ним нависли знакомые панельки, розовеющие в лучах опускающегося солнца. Безмятежные голоса друзей, их смех...

Я вдохнул полной грудью. Воздух влажный, сладкий от цветущих деревьев.

Да, жизнь — она потрясающая, когда ты молод и силен, — пронеслось в голове. Просто мы сами, из-за бесконечной суеты и мелких проблем, превращаем ее в нечто обыденное, в быт.

— Ну что, пацаны, заделаем лесенку? — нарушил мои мысли Андрей, снова запрыгивая на перекладину. Он легко, словно шутя, подтянулся один раз и соскочил.

— Только, умоляю, не до пятнадцати! — взмолился Витёк, с комичным ужасом глядя на свои ладони.

— Ладно, сжалимся. До десятка! — снисходительно кивнул Андрей, и в его глазах мелькнула искорка.

Я уже знал, что делать. Раз — четко, уверенно. Потом по два, потом по три... Так и пошла наша тренировка-игра, называемая лесенка или насос. Её прелесть в этом ритмичном чередовании рывка и отдыха, пока друзья берут свою высоту. Чем нас больше, тем больше отдыхаешь. А когда всего трое — сложно, сердце колотится чаще, мышцы быстро становятся ватными.

Когда добрались до десятка, пошли на спад, начали подтягиваться на уменьшение. Каждый подход давался все тяжелее, дыхание сбивалось в хрип, а ладони горели огнем. Но остановиться было нельзя. Не из-за правил, а из-за Андрюхи. Именно его упрямство, эта тихая уверенность в том, что предел можно отодвинуть еще на один раз, и сделали меня таким крепким. Заниматься в одиночку скучно, лень раньше побеждает. А когда рядом друг, чей ритм дыхания слышишь, чью волю чувствуешь, выжимаешь из себя больше. Собственно, на этом, на железном упорстве у турников, мы и сошлись когда-то.

Света уже заскучала. Она ходила по узкому бревну взад-вперед, балансируя, расставив руки в стороны, как канатоходец или большая грациозная птица, готовящаяся к полету.

— А который час? — выдохнул я, едва закончив свой подход на пятерке, повиснув на дрожащих руках.

— Без двадцати семь! — откликнулась Света, ловко спрыгнув с бревна и взглянув на аккуратные маленькие часики с тонким ремешком на запястье.

Я заметил, как у обоих моих друзей тоже мелькнули на запястьях браслеты времени. У Витька черные, угловатые электронные, со стальным ремешком. У Андрея массивные, стальные командирские, со стрелками и люминесцентными метками. Оба парня были из шахтерских семей. Отцы работали в забое, и с достатком у них был порядок. Так что часы у них были продвинутые.

Я машинально потянулся к своему запястью. Оно было пустым. Не помнил, были ли на мне часы раньше. Возможно, снял их перед той самой дракой... или они потерялись в ее пылу. Но то, что я их раньше носил, в этом был абсолютно уверен.

Закончив последнее, финальное подтягивание, я спрыгнул, отряхнулся и стал прощаться. Света уже собрала наш нехитрый пикник: пустую бутылку и стопки, завернутые в смятую газету, аккуратно уложила в небольшую спортивную сумку, носимую через плечо. Туда же аккуратно примостила и банку с яблоками, к которым никто даже не притронулся. Они попрощались.

Тем временем стадион начинал жить новой жизнью. Подошла ватага подростков лет пятнадцати-шестнадцати, шумная и разгоряченная. Они тут же заняли одни ворота, начав играть в американку. Суть ее была проста и азартна: один вставал на ворота, у остальных задача забить мяч головой. Задача вратаря поймать, отбить, не пропустить. Задача бьющего забить любым способом. Кто забивал, занимал место в воротах. Это был вечный круговорот амбиций, ликующих криков Смена! и споров о том, был ли удар от штанги или задет рукой.

— А ты куда сейчас? — спросил Витёк, когда Андрей со Светой уже двинули в сторону его пятиэтажки.

— По делам... — ответил я уклончиво. Нужно проверить, идёт ли Витёк к Курбету в гараж, поэтому перевел вопрос: — А тебе никуда не надо?

— Да нет! — лицо Витька озарилось идеей. — Пошли ко мне! Тётка из Ленинграда посылку прислала. Там книжки — вообще огонь! Дочь Монтесумы, Двадцать лет спустя Дюма — это, типа, продолжение Трех мушкетеров. И еще Граф Монте-Кристо! Представляешь?

В его голосе звучал такой искренний восторг, что мне стало смешно. Его тётя работала в книжном магазине. Поэтому Витя раздавал всем книги на почитать, а потом бегал и собирал, если помнил кому предоставил свою библиотеку.

— Эх, Витёк... — я вздохнул с какой-то внезапной, непонятной ему грустью. — Знал бы ты, какой у меня доступ к информации был... Я это все уже как бы читал. И Монте-Кристо в том числе.

— Так... — его энтузиазм немного поугас, но ненадолго. — А ты куда? Может, я с тобой?

— Не-а, Витя. Я один. По делам, сказал же.

Мы вышли со стадиона из-за гаражей вместе, а на тротуаре разошлись. Он направо, я налево.

Идти домой не было ни малейшего желания, да и времени в обрез. К тому же, с двенадцати лет я отвык отчитываться перед матерью о своих маршрутах и намерениях. Это было священное право на личную территорию, завоеванное годами молчаливого противостояния.

Двор к вечеру ожил, наполнившись привычными звуками и сценами. Неизменные, как памятники, бабушки расширили дислокацию: днем они дежурили у соседнего подъезда, а теперь оккупировали лавочки у обоих. Их тихий, размеренный разговор кого-то да обсуждал.

Рядом, за деревянным столом, мужики азартно и громко рубились в козла, шлепая костяшками домино. На скрипучей карусели, разогнав ее до максималки, визжали ребята постарше.

А в деревянном коробе песочницы уже хозяйничали малыши. Они сосредоточенно, с серьезными лицами, лепили из мокрого песка куличики и пасочки, строя свой маленький и тихий мир, пока старшие играли в свои, более сложные игры.

На тротуаре, ведущем к моему дому, кипела своя, девичья вселенная. Девочки лет тринадцати-четырнадцати, уже не малышки, но еще не отвыкшие от дворовых забав, играли в резинку. Технику я знал смутно, но завораживала сама энергия процесса. Две девочки стояли друг напротив друга, натянув белую резинку у себя на щиколотках, образуя подвижный прямоугольник. Третья, прыгунья, впрыгивала внутрь этого пространства и начинала сложный танец. Ноги её мелькали, то наступая на резинку, то зацепляя и перекручивая её, то перепрыгивая с одной натянутой стороны на другую. Всё это под ритмичный напев: Пе-рвы-е-вы-хо-дны-е... Главное было не запутаться и не задеть резинку не той ногой. После выполнения фигуры уровень поднимался: держащие поднимали резинку выше, на уровень икр, потом колен, бёдер... Это уже требовало недюжинной прыти и гибкости.

— Стратила! Стратила! — радостно, на весь двор, взвизгнула одна из держащих резинку.

Странное, ни на что не похожее слово. Наверное, именно в таких играх, в смехе на асфальте под вечерним солнцем, они и рождались, как пароль своего племени.

Чуть дальше, где асфальт был шире, ребята помладше, лет десяти-одиннадцати, с азартом играли в классики. Они были расчерчены тут же, под ногами, куском битого кирпича: длинная цепь пронумерованных квадратов и полукружий. Суть была проста и гениальна. Сначала кидаешь битку — тяжелую круглую шайбу, отлитую из свинца, или просто плоский камешек, подходящий по весу. Нужно метко швырнуть её в первый квадрат, не задевая линии. Если получилось, начинаешь прыгать сам: на одной ноге, на двух, с разворотами, аккуратно минуя квадрат с биткой, чтобы не наступить на него. Прыгаешь до конца классов и обратно, а на обратном пути нагибаешься, поднимаешь свою битку и выпрыгиваешь из поля. Затем уровень сложности повышается, битку нужно забросить во второй квадрат, в третий... Оступился, наступил на черту или не попал камнем — передавай ход следующему. Здесь царил свой свод правил, споры и взрывы смеха, когда кто-то, пытаясь удержать равновесие на одной ноге, размахивал руками, как мельница, и в итоге всё равно падал за пределы нарисованного мира.

Мой путь лежал дальше, вдоль растянувшихся в ряд общежитий. Первым стояло холостяцкое — длинная серая пятиэтажка, мимо которой вёл обычный узкий тротуар. А вот дальше начиналась семейная общага, с балконами, увешанными бельём и рассадой в ящиках. Перед ней расстилалась обширная асфальтированная площадка, задуманная как стоянка для автомобилей. Но машин здесь было раз-два и обчёлся. Всего несколько усталых москвичей и блестящих, ухоженных жигулей у дальнего бордюра. Зато детвора превратила этот асфальтовый простор в идеальное поле для грандиозной игры в пекаря.

Это игра только для мальчишек. Девочки играют в резинку.

У всех участников в руках длинные палки до полутора метров, чтобы захватить максимальную площадь поражения при броске. Не такие тяжелые, как черенок от лопаты, но и не тонкие прутья. Их выстругали, ободрали от коры, и теперь они блестели в руках у мальчишек, будто настоящее оружие.

Водящий, или пекарь стоял в центре, охраняя пирамиду из пустых консервных банок, аккуратно выставленных друг на друга. Игра кипела: остальные ребята, выстроившись в цепь метрах в десяти, по очереди кидали палки, стараясь сбить банки. Гулкий лязг металла об асфальт, азартные крики: Мазила, бей сильнее! и ликующий вопль, когда банки с грохотом разлетаются во все стороны. Пекарь же носился как угорелый, пытаясь быстро поставить банки обратно. Пацанва же бежала в это время, чтобы забрать свои палки.