Посредине помещения стоял металлический трон, сделанный словно из толстой колючей проволоки с огромными шипами и украшенный все теми же рогатыми когтистыми монстрами. Сидение и спинка его были застелены черной тканью с уже знакомым мне бордовым узором. На троне сидел огромный, пугающий мужчина, и все черты его сородичей в нем отразились самым омерзительнейшим образом. Когда мы подошли, он заговорил. Его речь была неразборчивой, с жутким акцентом.
— Меня зовут Висцелас. — Произнес он, поднимаясь. — Я правитель Озвеца. Ты должна мне помочь.
У меня закружилась голова. Что за бред? Казалось, я сошла с ума. Но оба — и мужчина, и женщина — явно не шутили и не разыгрывали меня. Я боялась их и ненавидела. Лютая ненависть, бурлившая внутри, удивляла меня. Тем временем, повелитель продолжил.
— Ты должна пройти обряд со мной и пробудить камень. Сейчас же! — взгляд правителя сверкал яростью и гневом, казалось, он ненавидит меня так же, как и я его.
— Я вас не понимаю. — Робко возразила я.
С диким ревом Висцелас подскочил ко мне и ударил по лицу. Я повалилась на холодный каменный пол, задыхаясь от боли и ярости. Что происходит?! На меня обрушился поток яростного шипения, видимо, повелитель перешел на свой родной язык, и только когда моя спутница положила руку на его плечо, он слегка успокоился.
— Ты — жрица. Ты должна пробудить камень. Или ты умрешь. Завтра мы пройдем обряд, и тогда я сохраню тебе жизнь. — Свирепо просипел Висцелас.
Я ничего не ответила, лишь затравленно глядела на это взбешенное чудовище, задыхающееся от ярости. Моя спутница грубо подняла меня с пола и отвела назад в комнату. Плотно закрыв дверь, она уставилась на меня ненавидящим взглядом и произнесла:
— Ты — одна из последних трех жриц, спасшихся во времена Рамнисской Бойни. Ты одна можешь пробудить Лийрон. Его сила нужна нам для праведной борьбы. Завтра ты дашь свою кровь Висцеласу и возьмешь его. Тогда он тоже будет повелителем камня. У тебя нет выбора. Если ослушаешься — смерть.
Закончив эту речь — очень трудную для нее — незнакомка ушла. Я осталась одна, запертая внутри чертовой комнаты, снедаемая страхами и волнениями.
Позже мне принесли еду — неаппетитную и невкусную. Я даже не смогла разобрать, что это было: тарелка с кашеподобной серой массой имела странный запах и мелкозернистую консистенцию. Но я была голодна, и выбора, конечно, не имела. Впрочем, "каша" оказалась довольно питательной и придала мне сил.
Утром ко мне снова пришла суровая незнакомка. На это раз она была более разговорчивой (хотя мой язык для нее явно был очень сложен) и назвала мне свое имя — Виласта. Она была сестрой Висцеласа и соправительнецей этого странного, потустороннего государства — Озвец.
Она отвела меня в тот же зал, на этот раз полный народу. Со всех сторон доносился этот мерзкий шипящий язык, от которого по коже пробегала мелкая дрожь. Висцелас встретил меня еще хуже, чем вчера. Он стоял около своего трона, расположенного на небольшом круглом возвышении в центре зала. В его руках был холщовый окровавленный мешок, который он держал, словно трофей. Из мешка на серый пол по каплям капала свежая кровь. Шипение усилилось, и я почувствовала себя загнанным обреченным зверьком.
Я чувствовала, как сильно ненавижу их всех — яростно, безумно, до судорог! — и не могла понять, почему. Виласта подошла ко мне с какой-то неглубокой круглой чащей из странного черного металла, и велела мне разрезать себе руку специальным жертвенным кинжалом, также любезно захваченным ею. Я должна была собрать свою кровь в этот специальный обрядный сосуд, чтобы правитель потом мог ее выпить. Как я поняла, суть действа заключалась в создании кровной связи, которая помогла бы Висцеласу получить доступ к какой-то запретной для него силе.
Я со все нарастающей паникой уставилась на блестящую, украшенную серебристыми камешками чашу. Виласта, тем временем, протянула мне нож, еще раз повторив, что разрезать я должна именно правую руку, поперек ладони. Гул в зале, тем временем, превратился в какой-то ураган из шипения и хрипа, от этих ужасный, скребущихся звуков у меня закружилась голова и заболели уши. Я почувствовала, что схожу с ума. Я отшвырнула острый длинный нож в сторону и на секунду в зале воцарилась блаженная тишина. Но в следующее же мгновение помещение вновь наполнилось шипящим ревом, и в нем я легко могла различить выкрики ненависти и ярости.
На мои плечи опустились когтистые крючковатые пальцы Виласты — я стала вырываться и почувствовала, как коварные пальцы подбираются к моему горлу. Висцелас, с побагровевшим от ярости лицом, спустился по каменным ступенькам со своего тронного возвышения и подошел ко мне. Он поднял с пола брошенный мной кинжал и вновь протянул его мне. С улыбкой, полной презрения и ненависти, я демонстративно скрестила руки на груди.
Тогда Висцелас вывалил содержимое мешка, который до сих пор держал в руке, на пол, и я увидела, как голова моего единственного друга покатилась по серому камню, оставляя жирный кровавый след. Она остановилась у моих ног, задев краешек черного платья. Невольно опустив взгляд, я увидела посиневшее лицо, окровавленные волосы, остекленевшие, выпученные глаза с лопнувшими сосудами и обмякший, вывалившийся изо рта язык. Я услышала, как из моего горла вырвался рев, но Виласта быстро подавила мой траурный крик, сдавив шею своими крючковатыми пальцами.
— Тебя ничто больше не держит в том мире. — Наслаждаясь жестокостью, явно смакуя мою боль, прошипел повелитель. — Тебе не к чему возвращаться. Ты должна служить мне, или последуешь за ним.
Висцелас велел бросить меня в тюрьму, наверное для того, чтобы я одумалась. Мне выделили небольшую камеру, располагающуюся при самом замке повелителя — Висцелии, или же Крепости Озвеца. Первое время там было довольно сносно, меня терзал лишь ледяной холод, проникающий в крошечную грязную каморку сквозь зарешеченные окна без стекол, расположенные под самым потолком, да жалобный вой по ночам.
Меня кормили раз в день — первые три дня. Давали омерзительную, клейкую, несъедобную пищу, от которой сводило живот, и начиналась невыносимая тошнота. Каждый день Висцелас приходил ко мне и угрожал, сверля меня своими черными лакированными глазами, но каждый раз я лишь кричала ему в ответ, как сильно его ненавижу. Мне было наплевать на то, что он жестоко бил меня, и каждый раз я истекала кровью, застывающей ледяными ночами багряными узорами на моей светлой коже. Потоки моих ненавистнических речей были воистину нескончаемы.
На четвертый день еда прекратилась.
Как-то раз, после очередного кровавого посещения, в ходе которого я кричала так, что, должно быть, содрогался весь Висцелий, со мной заговорил заключенный из соседней камеры. Видимо, меня поместили в "щадящее" крыло тюрьмы, потому что камеры соединялись между собой тонкими каменными стенами, снизу и сверху переходящими в простые мелкоячеистые металлические сетки. Примерно тридцать сантиметров снизу и около метра — сверху.
Однажды, когда я лежала, полумертвая, на холодном бетонном полу своей камеры, я увидела, что через нижнюю сетку на меня с состраданием глядят два голубых глаза. Не черные, блестящие шары мерзких тварей, а светлые человеческие глаза.
Его звали Мартмар. Он говорил с тем же шипящим акцентом, но намного лучше, его с легкостью можно было принять за шепелявящего человека. И выглядел он почти как нормальный человек. Вот только очень высокий, со странными удлиненными пропорциями и такими же острыми ногтями. Но у него были красивые светлые волосы и голубые глаза. Как у меня.
— Ты говоришь почти как я! — удивленно воскликнула я, когда он прошептал сквозь решетку слова сочувствия.
— Моя мама была ароцийкой. — Пожал он плечами. — Твой язык — язык ароцийцев.
Мой недоуменный взгляд его явно обескуражил, и я пояснила:
-Я не отсюда. В первый день моего прибытия мне сказали, что я — какая-то жрица. Последняя из трех.
Глаза Мартмара округлились.
— Ты — одна из трех последних ароцийских жриц? — воскликнул он. — Не поддавайся на уговоры Висцеласа! Он — убийца, предатель и тиран! Не помогай ему! Пусть Озвец получит то, что заслужил своим предательством!
Я ничего не поняла, и, чуть успокоившись, Мартмар объяснил мне смысл своих слов.
В их мире, куда я попала, как оказалось, через специальный портал, открытый с помощью особого магического камня, было три страны: Озвец, где жили полулюди — полудемоны, Ароция, где процветала Чистейшая Раса людей, и Бладеший, царство Кровавых Демонов, раздирающих своих жертв на части и поглощающих их души.
Две страны воевали многие века — Бладеший и Озвец, а Ароция хранила нейтралитет. Ароцийцы были самыми образованными, самыми могущественными и благородными жителями этого мира. Они порицали зло, и, более всего ненавидя жестокость Кровавых Демонов, чтобы остановить войну, примирились с Озвецом. Ароцийцы отдали правителю Озвеца свой магический камень, наделенный невиданной силой, и наложили на него заклинание, чтобы управлять камнем могли только жрицы, приставленные к нему в Висцеласе, городе — столице Озвеца. У каждой страны был свой камень: Оритон — у Озвеца, Лийрон — у Ароции, Брахтор — у Бладеший. Но самый древний и могущественный, вобравший в себя всю силу и мудрость Чистейшей Расы, был ароцийский Лийрон.
Союз Ароции и Озвеца поработил Бладеший и оттеснил к самому краю этого мира, в Долину Вечно Извергающихся Вулканов. Там они и жили по сей день, отделенные нескончаемыми потоками лавы и огромным кислотным озером, пары которого вытравили все живое на десятки километров вокруг. Их удерживала сила Лийрона, обеспечивающая невидимую преграду их злу и противостоящая Брахтору.
Вот только Висцеласу было мало одной победы: используя силу двух камней, он уничтожил всех Ароцийцев, предав их союз. Он отравил трех главных ароцийских жриц, наложил на них кровавое заклятие и, получив временный контроль над Лийроном, обратил его против своей же страны. Правда, Чистейшие предвидели это незадолго до гибели: три маленькие девочки, три потомственные жрицы были отправлены в соседний мир и брошены на произвол судьбы.
Предательство не принесло Висцеласу добра: когда последний Ароциец пал, Лийрон потух и потерял силу. Камень не простил предательства. Кровавые Демоны узнали об этом и подняли восстание, они долго копили мощь, перемещаясь в мир людей и собирая их души, и теперь силы двух государств оказались неравны. Озвец держался двадцать лет, и все эти двадцать лет Висцелас искал жрицу, чтобы вернуть Лийрон к жизни. Озвейцы метались по свету, бродили среди людей, в надежде найти ту, которую камень признает...
— Теперь Озвец падет и утонет в собственной грязной крови. Я жажду этого, ибо в моих жилах — кровь аронийцев, пусть и разбавленная. Висцелас надеялся, этого хватит, чтобы пробудить камень, но увы. Теперь меня ждет смерть.
— Так он думал, ты сможешь разбудить камень? — пробормотала я, пораженная невероятным рассказом.
Мартмар кивнул.
— Нас, полукровок, стали истреблять вслед за чистокровными. Два дня назад меня схватили и привезли из Хельдигта, бывшей столицы бывшей Ароции. Теперь эти территории принадлежат Озвецу. После Рамнисской Бойни остатки ароцийцев укрылись там, но их это не спасло.
— Что это за Рамнисская Бойня? — переспросила я.
Глаза Мартмара превратились в лед.
— Двадцать лет назад, когда Висцелас завладел Лийроном, он задумал объявить Ароции войну. Он действовал хитростью: устроил якобы торжество по случаю изгнания Кровавых Демонов, собрав большую часть населения в провинции Озвеца Рамниссе. Там, обратив против них мощь камня, он перебил практически всех. Оставшиеся бежали в Хельдигт, но Висцелас настиг их и там. Со временем, когда его сестра Виласта повзрослела, она возглавила охоту на ароцийских полукровок.
В голосе Мартмара звучала сдерживаемая боль и неприкрытая ненависть. Я решила его подбодрить.
— Он убил моего единственного друга. Я никогда не стану ему помогать! — с жаром произнесла я. — Пусть лучше убьет меня!
Мартмар покачал головой.
— Ты нужна ему, он не убьет тебя. К тому же не забывай о двух других, милая жрица.
— Зови меня Анита. — Улыбнулась я измученно. — И он может взять мою кровь силой.
— Нет, не может. Без доброй воли твоя кровь — что вода. Ты должна сама захотеть, сама нанести рану и набрать Чистейшей Крови. И тогда — Озвец спасен. Поэтому-то Кровавые Демоны тоже открывают порталы в другие миры: не только чтобы собирать души людей, но и чтобы отыскать и уничтожить ароцийских жриц. Если камень вернется к жизни, их битва снова будет проиграна.
В тот же вечер мой новый друг научил меня заклинанию, которое я с успехом применила благодаря своей кровной ароцийкой силе: простое заклинание, от него у противника наступает удушье. Повелитель, получивший это заклинание во время очередных, особо жестоких побоев, был в бешенстве. Он проклял меня. После его проклятья я могла произносить лишь одну фразу: Да, мой господин.
Теперь, лишенная речь, я не могла приникнуть к своей единственной отраде — дружескому разговору с Мартмаром. Но он, мой новый товарищ, утешал меня, как мог. Часами, без устали мой брат по крови рассказывал мне об Ароции, которую он горячо любил и горько оплакивал. Это была цветущая, сияющая страна, напоенная светом мудрости и любви. Теперь знаменитые сады Ароции были выжжены и затоптаны, а розовый мрамор потемнел и искрошился. Все, что питала энергия Лийрона, погибло и обратилось в прах.
Однажды ночью, когда мы оба не спали, я вновь услышала те странные протяжные звуки и, отчаянно жестикулируя, привлекла к ним внимание Мартмара. Он понял меня с полужеста. Улыбнувшись грустной улыбкой, он печально произнес:
— Не бойся. Это Селиана...Еще одна ароцийская полукровка. Я успел разглядеть ее, когда меня вели в эту камеру. Она заперта в начале коридора. Бедное дитя...
Мой друг — а я уже считала его своим другом — рассказал мне, что в Хельдигте они часто виделись с этой доброй милой девушкой, мать которой убили, когда ей была всего неделя от роду. Как-то год назад ее силой увезли в Висцелас, сама Виласта приехала за ней в Хельдигт. Никто не знал, что ей пришлось пережить, какие страдания и муки, вот только вернули ее в полном беспамятстве, истерзанную, забывшую собственное имя.
— Несколько месяцев она жила со мной. Она перестала разговаривать, только пела или выла по ночам. Это даже хорошо, что она сошла с ума... Почему ее тогда не убили? Не знаю. Виласта — коварная мерзкая змея. — Шепотом, морщась от боли, произнес Мартмар и закрыл глаза.
Каждый день, как и прежде, ко мне наведывался Висцелас. Он приходил под покровом холодной темноты, требовал, чтобы я согласилась на кровавый обряд. С каждым разом его отчаяние и ярость выражались во все более жестоких побоях. И каждый раз Мартмар утешал меня, баюкал и рисовал словами прекрасные картины ослепительной Ароции. Однажды, после того, как Висцелас сломал мне ребро и руку, и я тихо плакала, поскуливая на ледяном полу, мой друг стал петь мне старинную ароцийскую колыбельную песню, и я уснула, надеясь умереть во сне.
