Ветер Севера. Риверстейн.

Конец фразы девушка прохрипела, безумно вращая глазами и, кажется, собираясь снова упасть в обморок.

— Вот жуть, — выдохнул кто-то за моим плечом. В конце коридора застучали ботинки, и послышался гундосый глас Аристарха, вещающего про греховниц и кару, которую мы все заслужили.

Я поспешила выдернуть ладонь из тисков и убраться подальше от душеспасительных проповедей. Рогнеда осталась тихо подвывать на каменном полу.

В каморке травницы, куда я заглянула, тихо спала на кушетке Ксеня, Данины не было. Я сняла пыльное черное платье и быстро ополоснулась над кадушкой с холодной водой. На ногах засохли кровавые подтеки, но когда я их смыла, никаких ран не обнаружилось. Бледная кожа была совершенно гладкой. Я воровато оглянулась на дверь, задвинула щеколду и быстро рассмотрела себя. Так и есть: ни ран, ни ссадин, ни синяков. Даже шрамы все пропали! А уж их у меня было предостаточно, наставники не слишком берегли наши шкуры! Кажется, никогда в жизни я не была такой здоровой!

Жаль, что в приюте запрещены зеркала, первый раз в жизни мне захотелось внимательно себя рассмотреть.

Я торопливо вытерлась холстиной и натянула на чуть влажное тело свое ученическое платье. Наскоро переплела косу. Надо же, даже волосы, раньше жесткие и сухие, стали мягкими и гладкими! Подруга за время моего купания так и не проснулась, только перевернулась на другой бок. Я подбросил дров в остывающий камин и задумалась.

Колечко снова было на моем пальце. Золотистая змейка с явно различимой треугольной головой и зелеными камушками-глазками, по всей спирали плотно покрытая символами, как чешуйками. Сейчас она совсем не походила на ту тусклую железку, которой была до того, как я надела ее на палец. До того, как она меня укусила.

Я поднесла палец к глазам. Так и есть, два маленьких прокола, как от иголки, с застывшей в ранке капелькой крови. Единственные ранки, оставшиеся на моем теле. Значит, ничего мне не привиделось. И хуже всего то, что кольцо не снималось. Что я только ни делала: стояла с задранной вверх рукой, терла золой, нещадно тянула, чуть не оторвав себе палец, — без толку. Золотистая змейка не мешала, но и слезать с пальца категорически отказывалась, сидела, как вшитая!

В итоге я плюнула, замотала палец тряпицей, чтобы скрыть от любопытных глаз и отправилась обедать.

В трапезной царило взбудораженное возбуждение. В жизни приютских не так часто случается что-то интересное, и произошедшее с Рогнедой обсуждалось смачно, с придыханием и испуганными вскриками. Даже выступление Божены, запретившей об этом говорить и списавшей все на "переутомление от излишнего рвения на ниве учебы и благочестия", не возымело должного действия. Да и сама Божена, непривычно растерянная и вздрагивающая, еще больше распалила наши страхи и домыслы.

Я взяла у дневальщицы миску с грибной похлебкой и присела за дальним столом. Послушницы меня сторонились, поглядывали с опаской. Вроде бы и сказано всем, что нет никакой гнили, а все равно страшно. Да и я свою компанию никому не навязывала, сидела тихонько в уголке и хлебала жидкий суп, заедая сухарем.

За соседним столом расположились младшие девочки, лет по десять-двенадцать. Они сидели, как и я, обособленно и шептались, склонив головы. Я поневоле прислушалась.

— Надо сказать, — говорила курносая заплаканная девчушка. — Надо сказать мистрис Божене!

— Глупая, нельзя никому говорить!— жарко возражала другая, испуганно озираясь. — Ты же слышала, что сказала мистрис, этой выпускнице все почудилось! И если мы расскажем, нас назовут лгуньями! А ты помнишь, как наказывают врушек? Хочешь, чтобы нас опять посадили в подвал, к крысам?

— Ой, нет!— курносая захлюпала носом, перепугавшись. — Но ведь нам не показалось, Рокси! Мы ведь с ней разговаривали! И даже два раза! Ничего нам не привиделось!

— Никто не поверит, сестричка! Никто нам не поверит, только хуже себе сделаем. Видела, какие наставницы лютые стали? Мистрис Бронегода на уроке чистописания без разбору по пальцам хлестала и на горох ставила, как с цепи сорвалась. А Загляда заставила все "наставление отрокам от святого старца Димитрова" к завтрему выучить, а там букв... за седмицу бы управится! А кто не сможет, того грозится в "зачарованную" часовню отправить, от вороньего помета ступени мыть, а все знают, что там неупокоенные духи шалят! Вон, видишь, выпускница за нами сидит, седая вся, это она в той часовне ночь просидела, в наказание за ослушание! Хочешь такой же стать?

Я хмыкнула в кулак. Да уж, не знала, что мною детей пугают.

— Но мы с ней разговаривали...— тоскливо проскулила курносая. — Может, она еще к нам придет? Я по ней так скучаю, по нашей Лане...

— Говори тише! — одернула сестру Рокси и зашептала так тихо, что слов я уже разобрать не могла.

Я отнесла пустую миску дневальщице, напомнила отнести двойную порцию обеда в каморку травницы и кивнула в сторону сестричек.

— А кто эти девочки, что-то я их тут раньше не видела.

-Да как это, — удивилась дневальщица, — сестрички же это, каждый день тама сидят, как не видела-то? Раньше-то трое их было, так померла в том году третья-то, от гнили и померла. Веселушка такая была, Ланой кликали... То-то сестрички горевали, плакали!

— Ну, да, точно,— рассеянно улыбнулась я. — Девочки так быстро растут, меняются, не узнала.

И отвернувшись от недоверчивого взгляда дневальшицы, я вышла из трапезной.

Разговор сестричек натолкнул меня на одну мысль, и так как я все равно освобождена от занятий, я решила посетить ту самую "зачарованную" часовню.

* * *

В детстве нас тоже пугали страшилками про жуткого неупокоенного духа, обитающего в заброшенной часовне. В этом месте каменная ограда разрушилась от непогоды пару лет назад, а восстановить ее так и не удосужились. За стеной стояли колючие кусты можжевельника и дикого рышника, дальше начинался непроходимый ельник, за которым опасно расположились топляки и болота. С этой стороны подойти к Риверстейну можно было только по узкой тропинке и то, если знать, где она находится

Накинув кожух и платок, я отправилась прямиком к часовне. Ксеня не любила это место. Говорила, что здесь ей не уютно, а вот мне часовня нравилась. Особенно тем, что здесь было пусто и тихо, можно было спрятаться от любопытных глаз послушниц и недовольных наставниц. Посидеть в тишине на истертых каменных ступенях, поворошить ногой опавшие листья и сухие иголки, подумать.

Сидеть снаружи сегодня было слишком холодно, и я зашла внутрь. За пустой ритуальной чашей стояла старая лавка, и громоздилась куча тряпья и соломы, которую складывал сюда привратник, про запас. Я остановилась в дверях, пережидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулась к лавке.

Сквозь дыры в полуразрушенной крыше сочился тусклый свет, освещая истертый алтарь с углублением для свечи и затертую, уже почти не различимую фреску, изображавшую сценку из жизни святых старцев. Причудливая светотень сплела на полу замысловатый узор, как паук — паутину.

И тут куча тряпья зашевелилась.

Медленно, словно раздумывая, потянулись вверх истлевшие тряпки, осыпаясь вниз трухой и гнилой соломой, старый пузатый тулуп, раскачиваясь в тусклом свете, приподнялся и потянул ко мне пустые рукава...

— Ветряяяяна...

Я взвизгнула, в одно мгновение стянула с ноги башмак и запустила в оживший призрак.

— Аааа!— заорал призрак басом. — Ты что, с ума сошла, дурища??? Больно же!

И из кучи тряпья вылез Данила, озлобленно потирая правый глаз и косясь на меня левым.

— Уу... синяк будет! Ты что творишь-то? Как я теперь мамке покажусь, с фингалом? Она же придирками замучает, решит, что я снова с деревенскими подрался!

Я уставилась на него растерянно, поджав озябшую без башмака ногу.

— А зачем ты тут прячешься?

— Так хмырь какой-то мимо ходил, копытами шуршал. Я и схоронился в соломе, чтобы он не засек, да за уши не отодрал.

— Это не хмырь, это наш привратник. И отдай башмак, холодно.

Башмак Данила отдал, но смотреть исподлобья не перестал.

— Зачем ты вообще сюда пришел?

— То есть как зачем? Ты же сама меня сюда зазывала!

— Я тебя зазывала? Когда это?

— Ты что, забыла? — подозрительно уставился на меня парень.— Сама же говорила, что будешь меня ждать на вечерней заре в часовне, около ельника!

Я покачала головой. В его исполнение это звучала так, словно я его на тайное свидание приглашала!

— Ладно, не хмурься. Вот, приложи к глазу медяшку, чтобы синяк не налился. Пошли на лавку сядем, только говори тише, а то вдруг тот хмырь... хм, привратник будет мимо проходить. Еще подумает, что мы тут развратничаем.

Данила залился мучительным румянцем, причем разом загорелся от шеи до ушей, как уличный светоч. Я с любопытством воззрилась на это невиданное зрелище. Никогда не видела, чтобы парни так краснели. Как стыдливая девица перед сватами. Хотя, как я уже говорила, у меня не велик опыт общения с парнями. То есть, его вовсе нет.

— Нужно больно... развратничать с тобой! Размечталась! — буркнул он.

— И не собиралась, — чуть обиженно протянула я и отобрала свою медяшку. Вот пусть с фингалом и ходит, раз такой разборчивый.

— Я того... поговорить хотел.

— Ну, говори, раз хотел, — проворчала я.

Парень помялся, не зная с чего начать. Я задумчиво обозревала стену. Потом вздохнула.

— Ладно, рассказывай. Давно ты Зов слышишь?

Парень вздрогнул, напрягся, потом поник плечами, скукожился как старик.

— Две недели, — выдохнул он. — Уже целых две недели...

— А я почти три месяца, — сказала я.

Первый раз я услышала Зов в самой середине лета.

В этом году оно выдалось на редкость жарким, душным. В наших суровых северных краях такого лета не помнили старожилы уже сотню лет. Воздух над полями стоял сухой, трескучий, грозящий вспыхнуть на травах пожаром. С болот тянуло тленом и тяжелым гнилостным духом. Коровы лениво валялись в тени, не выходя на солнцепек пастбища, жалобно ревя от облепивших их слепней и мошек. В Вересковой Пустоши жители каждый день обливали дома водой из лесного ручья, опасаясь возгорания. К середине цветня ручей пересох. Даже вечнозеленые сосны пожелтели и поникли развесистыми лапами.

Каменный Риверстейн упрямо хранил прохладу почти весь цветень, жадно сражаясь за холодок, словно уставший рыцарь за девицу. Но к концу месяца сдался, и жаркая духота по-хозяйски вползла в его коридоры и залы.

Послушницы спали на полу. Соломенные тюфяки нещадно нагревались под горячими телами. Окна приходилось закрывать. В открытую створку тут же устремлялась гудящая туча комарья, которую приходилось выкуривать, зажигая еловые ветки, и тогда в помещении становилось совершенно невыносимо.

Ксеня отвоевала нам место у окна, и мы растянулись на одеяле, пытаясь уснуть.

В ту ночь я впервые услышала Зов. Протяжный, надрывный, проникающий в душу и поселяющийся в ней натужным страхом. Он жгутом скручивал разум, заставляя подчиниться и порабощая. Зов становится владыкой мыслей, властелином чувств, хозяином и господином, которого нельзя ослушаться. Он не зовет, — приказывает.

Я очнулась в ужасе, хватая ртом воздух, как из трясины вынырнула. Посмотрела на разметавшуюся от жары Ксеню и покрылась ледяными мурашками.

В Северном Королевстве всегда были те, кто слышал Зов. Это наше проклятие за грехи предков, страшная расплата. Сопротивляться Зову невозможно, как ни старайся, однажды сломаешься и все равно уйдешь туда, куда он зовет. В страшные Черные Земли, где вершат кровавые мессы проклятые колдуны.

Души детей, ушедших по Зову, подлежали отлучению от Ордена, потому что считались они пособниками чернокнижников и мракобесов. В священных писаниях говорилось, что надобно детей не "пущать", запирать в подвалах, прятать, а лучше всего сжечь, дабы не допустить согрешения. До кучи, а так же устрашения бесов, желательно сжечь и родственников, а ежели по каким-то причинам дитя, ушедшее по Зову, надумает вернуться, священному огню полагалось придать всю деревню, как обитель греха.

Поэтому, если и был в семье такой ребенок, родичи это скрывали, предпочитали говорить, мол, задрал дитятко медведь, или к дальним родственникам на учебу уехал. Хотя в это никто и не верил.

Про Зов говорить не принято, чтобы не накликать. Даже слово это лучше не называть, дабы не услышали чудовища Черных земель.

Вот я и не говорила. И Данила тоже.

Мы переглянулись, грустно и понимающе.

— Мамке сказал, что в знахари готовлюсь. Когда совсем невмочь станет, и я уйду, пусть думает, что пошел в Старовер в ученики подаваться.

— Так ждать будет, — опечалилась я.

— Будет.

Мы помолчали.

— Как думаешь, это правда, что Зов ведет в Черные Земли? — шепотом спросил Данила. — И ждут нас там проклятые колдуны для страшных своих деяний?

— Я думаю, в мире все совсем не так, как мы привыкли думать. И не так, как говорит Орден, — неуверенно высказала я кощунственную мысль,— кстати, я уже несколько дней Зов не слышала.

— И я! — обрадовался Данила. — Вчера даже выспался. Не спал половину ночи, боялся и сам не заметил, как заснул. А проснулся, когда петухи петь начали. И ничего, не было Зова!

— Точно! Так что, может, пронесло? Мы же не знаем, как оно бывает. Кого-то, может, позовет-позовет, не дозовется и того... отстанет!

Данила даже порозовел от радости, посмотрел на меня сверкающими в полутьме глазами.

— Отстанет!— выдохнул он и, расхрабрившись, помахал кулаком невидимому Зову

— Вот я ему...получит он у меня! Вернее, шиш он получит, а не меня!

Я прыснула от смеха. Данила тоже рассмеялся. Улыбка у него была хорошая, открытая, делающая его совсем мальчишкой.

— Расскажи, что ты знаешь о пропавших детях, — посерьезнела я. — Мне кажется, это как-то связано с ...тем самым. Хотя они уходят днем, но ведь тоже пропадают неведомо куда, так?

Радость парня, как рукой сняло.

— Не знаю я ничего,— глухо сказал он. — Ничего... только вот...

— Что? Что только?

— Снятся они мне. Вижу, что сидят они в каком-то погребе сыром. Пол земляной, как нора... И страшно им очень. Еще ходит там кто-то жуткий, но его я увидеть не могу. Я вообще так странно там все вижу, словно чужими глазами, то одного ребенка, то другого. Поначалу, когда это началось, думал, мерещится, чудится мне, а потом понял, что правда. Как о детях этих узнал. Специально в Загреб ездил, поспрашивал у местных потихоньку, в харчевне покрутился. Мамке сказал, что по знахарству поехал разузнать. А сам — про ребятишек. Так там у местного старосты дочка пропала, десятилетка. Пошла к колодцу воды набрать и сгинула, как не было ее! Уж они ее всем Загребом искали, каждый уголок облазили, во все лазейки заглянули, нет девчонки! Я спрашиваю: а во что одета была? Они: то-то и то-то, в косе алая лента, платок с лебедями батя накануне подарил, шубка рысья... А я такую девчушку в своем сне накануне и видел. Только зареванную, грязную и в той яме. Но платок и шуба, все как сказано.

Я слушала, затаив дыхание.

— Так рассказать надо! Старосте...