Фантасмагория. Щит

— Лейбниц предложил создать универсальный алгоритм вычисления истины. Полностью формализованный способ определения, какое из высказываний истинно, а какое ложно. Если б такой алгоритм существовал, то можно было бы вообще исключить человека из познавательного процесса: построй большой компьютер, напиши для него программу расчета по этому алгоритму, введи необходимые начальные утверждения, принимаемые за аксиомы, — и получи на выходе разъяснения всех тайн природы. К счастью или к сожалению, но такая логическая машина не может существовать в нашем мире.

— Но идея красивая, — вставил Андрей Васильевич.

— Да, красивая, — согласился Василий Иоаннович, — как и двигатель, не требующий притока энергии извне для совершения работы.

Львович, терпеливо дождавшись окончания обмена репликами, продолжил:

— Экспериментальную опору науки подточила квантовая физика. Во-первых, был открыт принцип неопределенности Гейзенберга, заявляющий о невозможности добиться абсолютной точности физических измерений. Во-вторых, было установлено, что квантовые частицы могут находиться одновременно в нескольких состояниях. Причем, в отличие от экспериментатора, они "знают" об этом и сообщают друг другу эту информацию при взаимодействии, "запутываются" — это качество получило название когерентность.

Что-то Валентину Николаевичу было знакомо с институтской скамьи, и он, вспоминая, слушал довольно невнимательно. К тому ж слуга стал наливать новую порцию вина в его опустевший бокал, и он отвлекся, наблюдая.

Все же, по его мнению, Львович делал чересчур смелые выводы из известных фактов.

— Итак, следует признать, что результаты любого эксперимента нельзя считать достоверными и абсолютно исчерпывающими. Позвольте в этой связи привести вам один пример, описанный в моей недавно вышедшей книге. Представьте, что вы сидите на лугу и увидели зеленую корову. Естественно, делаете предположение: коровы, оказывается, бывают зеленого цвета. Появляется вторая зеленая корова. У вас невольно возникает новое предположение: может, все коровы зеленые? Надо бы проверить эту гипотезу. Проведем контрольный эксперимент — дождемся очередной коровы. И когда появляется третья зеленая корова, вы восклицаете: "Эврика, создана новая научная теория, блестяще подкрепленная экспериментально: все коровы зеленого цвета". За кадром остается шутник, обрызгавший нескольких коров зеленым аэрозолем. Вот цена всем научным фактам, установленным экспериментально.

Аудитория зашумела, посыпались вопросы. Львович обстоятельно отвечал. Когда пыл угас, сказал, как бы подводя итог:

— Необходимо принять во внимание и следующее обстоятельство. Пусть какая-то научная теория объявляет причину определенной совокупности явлений природы. Придумано множество формул, а в качестве "последнего аргумента" проведен прямой подтверждающий эксперимент — все, вопрос закрыт? Грамотный ответ: нет. При этом можно даже не подвергать сомнению упомянутые теоретические построения. Достаточно задать вопрос: может ли эта теория доказать, что причина только та, которую она называет? Что не существует и принципиально не может существовать иных причин? Никто про них ничего не знает — слабая отговорка. Если невозможно доказать единственность объяснения, то не стоит претендовать на знание истины.

— Это вы чересчур! — взвился Михаил Яковлевич. — Вы не забыли, что есть один универсальный критерий истины? Это практика. Работает электромотор — значит, правильно разобрались в законах электричества. Сделали атомную бомбу — правильно понимаем ядерную физику. Синтезируем новые вещества — значит...

— Неужели вы не понимаете, что сие есть проявление шулерского приема — подмены критерия правильности на критерий полезности? — перебил его Львович. — На самом-то деле никто ничего не знает, что, где, как и почему действительно происходит. Польза извлечена — и хорошо. Значит, правильно использовали случайно открытое свойство предметной области. Но не более того. Практика есть практика, и к истине она имеет такое же отношение, как мышь к сыру. Будете упорствовать в своем заблуждении об обладании истиной — я попрошу вас показать, например, ту неведому зверушку, которая через большие расстояния заставляет материальные тела притягиваться к друг другу.

— Прямо революция какая-то у вас...

— Не революция, а всего лишь попытка снять шоры с глаз. Кстати, Бертран Рассел много лет назад уже определял математику как науку, в которой мы никогда не знаем, о чем говорим, и никогда не знаем, верно ли то, что говорим. А Тимофеев-Ресовский, прозванный Зубром, утверждал, что наука есть всего лишь умение убеждать, манипулируя фактами.

Натан Михайлович прервал нестройный хор голосов:

— Давайте, сделаем небольшой перерыв, прежде чем окунуться в дебаты. Поблагодарим нашего лектора за удовольствие ознакомиться с довольно неожиданным и, надо признать, парадоксальным взглядом на привычные вещи и проследуем в столовую, чтобы за товарищеским ужином продолжить обсуждение.

— Что ж, — охотно откликнулся Андрей Васильевич, ставя пустой бокал, четвертый или пятый, осушенный им за это время, на подставленный слугой поднос, — с нашей стороны разумно принять это приглашение.

12. С чувством избранных для решения мировых проблем гости важно проследовали в соседнее помещение. Там их ждал большой стол, накрытый богатой накрахмаленной скатертью. В фруктовых вазах красовались яблоки и груши, грозди винограда, каждая ягодка которого была крупнее приткнувшимся к ним плодов, похожих на апельсинчики. На маленьких тарелочках, перемежаемых соусниками, потели в ожидании разрезанные пополам лимончики и какие-то неведомые Валентину Николаевичу плоды, похожие на желтые помидоры. Как позже выяснилось, коконы — скоропортящиеся тропические фрукты.

Неуклюже усаживаясь на указанное Натаном Михайловичем место, Андрей Васильевич громко сказал:

— Что у меня снимает вредное напряжение после разговоров о пределах современного научного знания — так это убеждение в том, что в настоящее время подавляющей части человеческих знаний просто положено быть далекими от истины. Если процесс познания очень длителен, а мы находимся в самом начале его, то наши представления об устройстве мира должны быть гораздо ближе к ложным, чем к правильным.

— Пессимист вы, уважаемый, — ворчливо прокомментировал Михаил Яковлевич.

— Нет, я оптимист, только хорошо информированный.

— Разница между пессимистом и оптимистом, — вмешался Натан Михайлович, — в том, что первый спрашивает, сколько лет ему осталось прожить, у кукушки, а второй — у дятла.

— Здравое уточнение, — одобрил Андрей Васильевич, смеясь.

Подали приготовленные на гриле овощи. Ну где сейчас, ранней весной, можно достать черные баклажаны, толстокожий болгарский перец и нежно зеленые кабачки размером с огурец, воскликнул про себя Валентин Николаевич. А такие огромные красные помидоры? Зелень еще можно приобрести за бешеные деньги у заезжих торговцев из Азии, но все остальное откуда? И правильно ли столько денег тратить на еду? Его пенсии... да и нерегулярно выплачиваемой зарплаты не хватит, чтобы даже один раз в год так пошиковать.

Натан Михайлович, доверительно наклонившись к Валентину Николаевичу, пустился в пространное описание выставленных вин. В результате Валентин Николаевич, растерявшись, указал на первую попавшую ему на глаза бутылку, содержимое которой он захотел продегустировать якобы по большому разумению.

— По моему мнению, — продолжил Львович, — можно сделать более смелые выводы. Сказать, что научное здание изначально построено неправильно, перевернуто с ног на голову. Действительно, что мы ждем от науки? Дойти до понимания устройства нашего мира. То есть дать полное описание, что такое время, пространство, информация, материя и сознание, каковы их свойства. Но вместо этого ученые постулируют отдельные их качества и строят какие-то частные теории. Идут с конца, а не с начала. А кто сказал, что верны теперешние наши представления, например, о пространстве? Может, то, что мы видим — заблуждение? Обман зрения, морок разума. Было ведь в науке множество вещей, в настоящее время объявленных заблуждениями...

— Заблуждения в науке часто служат катализатором новых открытий, — вальяжно сказал Андрей Васильевич. — Карно построил свои циклы тепловой машины полагая, что от одного тела к другому перетекает теплород. Потом пришли к мнению, что теплорода в природе нет. Но циклы Карно остались.

— Циклы Карно остались, — послушно согласился Львович.

С наслаждением откушав бокал белого вина, Андрей Васильевич закусил маленьким кусочком баклажана и заговорил, подняв взгляд на массивную бронзовую люстру:

— Вы во многом правы. Меня поражает вопиющее убожество людей, их неизобретательность. Вот, например, издревле ощущались настоятельная потребность расширить диапазон зрения. Догадывался Гиппократ о существовании микробов, но не мог их разглядеть. А ведь оптические свойства стекла при нем были хорошо известны, для чтения пользовались лупой. В Средние Века придумали очки. Но только во времена Левенгука догадались разместить два оптических стекла друг за другом и получить архиважные приспособления — микроскоп и телескоп. Что мешало сделать это раньше? А когда человек приручил лошадь? Однако важнейший элемент конской сбруи — стремена — появились только в пятом веке нашей эры. Что заставляло миллионы кочевников многие тысячи лет терпеть большие неудобства? В чем причина — как вы думаете?

— А вы что скажете? — неожиданно обратился к Валентину Николаевичу Натан Михайлович.

— Я? — Валентин Николаевич был застигнут врасплох, — наверное, потому, что такова природа людей. Из-за лени. А может, из-за стремления не быть белой вороной — не высовываться и все такое прочее...

— Лень — ни при чем. Скорее из-за гордости или уничижения, — встрял Михаил Яковлевич, вызвав легкое недовольство Натана Михайловича.

Подали осетрину, запеченную на шпажках. Жуткий дефицит, отметил про себя Валентин Николаевич. Его отцу, как профессору, давали продуктовый набор с осетриной два раза в год — на седьмое ноября и под Новый год. В третий раз, как участнику ВОВ, — на День Победы. В иные дни эту рыбу очень трудно было купить. И дело было не столько в деньгах, сколько в том, что она вообще не водилась на прилавках магазинов.

Вкусно-то как... особенно если по совету Натана Михайловича сбрызнуть чуть-чуть лимонным соком.

Заполняя плодотворную паузу, Василий Иоаннович сказал:

— Товарищ Бекмищев прав. Зрит, как говорится, прямо в корень. Я могу лишь добавить, что в науке все умозрительные чувственно-наглядные представления предметов, не поддающихся непосредственному восприятию, не имеют ничего общего с действительностью. Например, школьное представление об электрическом токе в проводнике как о направленном движении электронов — в реальности ведь совершенно не так, любой специалист по физике твердого тела вам это подтвердит. Известное изображение атома — ядро с вращающимися вокруг него электронами — тоже фикция. Не двигаются электроны таким вот образом, и все тут! И физические поля не есть завихрения силовых линий, отображаемых на рисунках. О всевозможных "дырках", солитонах, элементарных частицах со спинами в образе маленького волчка я уж не буду упоминать. Математика же с ее абстракциями вроде точки и бесконечности — так вообще вне всякой конкуренции.

— Я могу привести более сложный пример, — сказал Львович. — Классический курс высшей математики красив и строен потому, что эксплуатирует аксиому выбора. Одно из следствий этой аксиомы, как показал Лебег, — существование кривой, проходящей через все точки куба, но, как и все кривые, не имеющей объема. Как таковое возможно, математики скромно умалчивают.

— Много сил я потратил, разбираясь в результатах работ о непротиворечивости аксиом теории множеств, — задумчиво сказал Василий Иоаннович, — пока не понял надуманность этого занятия. В науке прекрасно сосуществуют теории, построенные на противоречивых постулатах. Например, в геометрии Евклида параллельные прямые не пересекаются, а в геометрии Лобачевского — пересекаются. Но обе эти геометрии полезны.

Михаил Яковлевич, положив на свою тарелку вторую порцию осетрины, спросил, обращаясь ко всем:

— А вот ответьте мне на один маленький вопросик. У нас в редакции по этому поводу были большие дебаты. Назовите, пожалуйста, самые важные, самые фундаментальные научно-технические достижения человечества.

Натан Михайлович вопросительно посмотрел на Андрея Васильевича, сосредоточенно ковырявшего жалкий кусочек рыбы. Тот, перехватив хозяйский взгляд, отставил вилку, допил бокал вина и с улыбкой сказал:

— Не думаю, что в настоящее время мы знаем правильный ответ на ваш вопрос. Как говорится, нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. А также говорят: большое видится на расстоянии.

— А ваше личное мнение?

— Ну, напрашивается сказать об изобретении письменности, позволившей улучшить коллективную память. Обязательно надо упомянуть о колесе, на идее которого в той или иной степени основываются все механические устройства. А также вспомнить о разрядной системе записи чисел, позволившей разработать простые алгоритмы счета. На этом я бы со спокойной совестью остановился.

— Замечу с вашего разрешения, — вставил Львович, — что мы даже не знаем, когда были сделаны эти открытия. Показатель прогресса здесь в том, что спустя многие века, а то и тысячелетия, стала понятна их важность. Поэтому следует признать, что мы не имеем права претендовать на какое-либо управление процессом познания. Все судьбоносные научные открытия совершаются спонтанно. Это и законы Ньютона, и уравнения Максвелла, и прочее. Задумывая одно, человек получает совершенно другое. Плыли в Индию, а открыли Америку. Искали Философский камень, а приобрели химию и все, что сотворили с ее помощью. Предсказывали будущее по звездам, а заложили фундамент естествознания.

— И вы, оказывается, пессимист...

— А куда деться от суровой действительности?

— О, вот мы дождались апофеоза сегодняшнего вечера, — плотоядно потирая руки объявил Натан Михайлович, — гусь с красной капустой и грушами. Еще что-то туда повар добавил, но что именно, я запамятовал.

— Мясо не для меня, — сообщил Василий Иоаннович, забирая последнюю шпажку с осетриной со стоящего на середине стола блюда. — Мой предел чревоугодия — рыба.

Валентин Николаевич с интересом наблюдал, как слуга умело разделывает птицу, и попросил себе кусок без костей, чтобы не заморачиваться правилами хорошего тона. Он затруднялся в вопросе, когда нужно пользоваться ножом, а когда можно руками.

Натан Михайлович продолжил информационную сводку о достоинствах вин и пристально глянул в сторону Михаила Яковлевича. Тот не задержался с вопросом:

— Андрей Васильевич, как вы считаете, не является ли вся структура нашего мышления генетически предопределенной? На каком основании мы решили, что именно наш простейший, линейно-последовательный порядок умозаключений единственно правильный? Если б, скажем, мы были червеобразными — разве не мыслили бы мы совсем иными категориями? А если б на Земле реализовался другой генетический код?