2036-2040. Управляемый хаос

Манджу заканчивает смену в полночь, ее дрон-курьер улетает на подзарядку в ангар на окраине. Она достает смартфон, чтобы зайти в приложение виртуального храма, сегодня она пропустила вечернюю молитву из-за переработки, ИИ-гуру мягко напомнил ей об этом.

— Иногда я думаю: а что если просто выключить телефон и уехать в Бихар к родителям? — говорит она, глядя на светящийся вдали шпиль главного храма. — Но там тоже все так же, теперь все везде одинаковое. Только у них свои храмы, а у нас свои.

За окнами общежития гаснет свет, через минуту отключат кондиционер. Она нажимает кнопку на экране и где-то в недрах серверной фермы под храмом Рамы ее запрос добавляет одну единицу к статистике цифрового благочестия.

Когда первые генеративные модели научились сворачивать белки за минуты, а стоимость полногеномного секвенирования упала ниже пятидесяти бриков, нам обещали конец болезней. Теперь, в июле 2040, мы получили нечто иное — медицину, которая работает безупречно, но по-разному для разных людей.

Речь идет не о географическом или национальном разделении. Речь о том, что системы здравоохранения крупнейших экономик окончательно закрепили всегда существовавшее расслоение, оно получило технологическое обоснование, с которым трудно спорить.

В Лондоне, в частной клинике на Харли-стрит, мне показывают работу "контура предиктивного сопровождения". Пациент, топ-менеджер энергетической компании, носит пластырь, в который вмонтирован набор датчиков. Система отслеживает в динамике более трех тысяч биомаркеров. Стоимость подписки от Nexus Health составляет 45 тысяч фунтов в год.

— В прошлом году алгоритм заметил кластер клеток с аномальной пролиферацией в поджелудочной, — рассказывает лечащий врач. — Мы получили уведомление за три года до того, как это могло стать клинически значимой опухолью. Подобрали молекулу, подавляющую конкретный рецептор, пациент даже не заметил, что болел.

Рак на поздних стадиях у клиентов Nexus Health практически не встречается, сердечно-сосудистые катастрофы предсказываются за часы до опасного развития. Ожидаемая продолжительность жизни составляет 92-95 лет, 85 из которых люди сохраняют полную работоспособность.

В госпитале Уорли в тридцати километрах к востоку от Лондона картина иная. Здесь работает "контур распределения ресурсов", тоже алгоритмы, но с другой функцией — они оптимизируют дефицит. Система учитывает все: поступление пациентов, наличие коек, запасы лекарств и вакцин, прогнозы распространения инфекций, она ежечасно пересчитывает приоритеты и выдает рекомендации врачам и медсестрам.

— Мы не отказываем людям, — объясняет заведующая приемным покоем. — Но мы вынуждены ранжировать. Если поступают одновременно пять тяжелых пациентов, а мест в реанимации два, алгоритм подсказывает, у кого выше шансы выжить с учетом возраста и скорости ухудшения. Это не наш выбор, это математика.

Самый громкий скандал последних лет разгорелся на Филиппинах в 2038. Во время вспышки в провинция Висайас (еще один мутировавший коронавирус с летальностью около 7%) все вакцины были направлены в Манилу. Расследование показало, что алгоритм, принявший решение, отработал безупречно, его решение позволило остановить начавшийся прорыв эпидемии из первичного очага. Но в Висайасе погибли двадцать тысяч человек.

— Это не жестокость алгоритма, — комментирует ситуацию профессор этики Лейденского университета Марк ван дер Берг. — Это следствие того, что ресурсов на всех не хватает. До ИИ такие решения принимались медленнее, с оглядкой на политику и репутацию, а ИИ убрал задержки и субъективность, оставил только голый расчет. Кого-то всегда приходилось оставлять за бортом, просто раньше люди придумывали альтернативные объяснения, чтобы успокоить совесть, а ИИ в этом не нуждается.

В Калифорнии медицинские страховые компании начали внедрять скоринговые модели, оценивающие ожидаемую нагрузку застрахованного на систему. Возраст, генетические риски, образ жизни, индекс массы тела, хронические заболевания, социальная активность — из всего это собирается интегральный коэффициент, влияющий на стоимость полиса. Люди с высокими рисками платят в три-пять раз больше среднего. Никому не отказывают в помощи, просто рынок корректирует цену в соответствии с ожидаемыми издержками.

— Это не цензура и не репрессии, — заявил представитель ассоциации страховщиков Калифорнии. — Это рынок, он всегда так работал. Просто теперь у нас более точные инструменты оценки. Мы не говорим человеку, что он умрет, мы говорим, что его обслуживание обойдется дороже, и это должно отражаться в премии.

Правозащитные организации подали несколько исков, но суды не торопятся с решениями — прецедентной базы по генетической дискриминации нет, а в ее отсутствие аргумент страховщиков о математической обоснованности повышенных тарифов выглядит весомо.

В развивающихся странах доноры гуманитарной помощи тоже внедряют алгоритмы оптимизации, их задача — растянуть ограниченные ресурсы на максимальное количество людей. Алгоритмы оценивают плотность населения, доступность дорог, эпидемиологическую обстановку и выдают рекомендации: куда везти лекарства, где ставить лагеря, а какие районы временно не обслуживать, потому что затраты на доставку грузов не окупаются спасенными жизнями. Решения принимают люди, но опираются на расчеты ИИ, которые трудно оспорить.

— Нас обвиняют в цинизме, — говорит координатор одной из программ в Восточной Африке, пожелавший остаться анонимным. — Но иначе мы не спасем никого, потому что распылим ресурсы и не достигнем критической массы нигде. То, что мы делаем, не идеально, но так честнее, чем давать ресурсы только тем, кто громче всех кричит.

В системе нет злодеев. Врачи работают по протоколам, чиновники следуют инструкциям, инженеры оптимизируют модели под заданные критерии — максимизировать число спасенных при ограниченных ресурсах. Математика не знает понятия "несправедливость", она знает понятие "эффективность". Если перенаправление ресурсов из точки А в точку Б спасает больше жизней, то математика считает это решение правильным, независимо от того, кто живет в точке А и что с ними будет.

— Мы создали инструмент, который идеально выполняет ровно то, что мы от него просим, — говорит философ из Оксфорда Натали Харрис. — Мы просим его спасти максимум жизней здесь и сейчас, с теми ресурсами, которые есть. И он спасает. А то, что это усиливает неравенство — это наша проблема, не его.

Дети из обеспеченных семей, подключенные к системам мониторинга, болеют реже и пропускают меньше школьных дней. Дети из бедных семей болеют чаще и получают помощь позже, в более тяжелой стадии. В Северной Европе средняя продолжительность жизни для верхнего квартиля по доходам приближается к 95 годам, для нижнего квартиля держится около 78. Но элита не стала бессмертной, нейродегенеративные заболевания пока не лечатся, несчастные случаи никто не отменял, а рак хоть и ловится раньше, но не всегда побеждается. А бедных система убивает не специально, она просто экономит ресурсы, где может сэкономить, и кому-то эта экономия обходятся ценой здоровья или жизни.

— Это не апартеид, — заключает Харрис. — Это обычная стратификация, получившая математическое обоснование и автоматизированные инструменты реализации. И она будет углубляться, потому что технологии умеют усиливать неравенство гораздо лучше, чем сглаживать его. Вопрос не в том, как остановить алгоритмы, вопрос в том, что ресурсов на всех не хватает и кого-то в любом случае приходится исключать.

Они родились в конце 2020-х, сейчас им 10-15 лет. Они проверяют индекс качества воздуха раньше, чем прогноз погоды. Социологи только начинают массовые исследования этой когорты, неофициально именуемой поколением адаптации (Generation A).

Урок природоведения в начальной школе Стоун-Тауна, Занзибар, Танзания. Учительница показывает два видео на планшете: одно снято в 2025, другое — вчера, в трех милях от школы.

На первом коралловый риф кишит рыбами-попугаями, вода бирюзовая, прозрачная. На втором серо-зеленое месиво, на фоне скелетов кораллов вяло шевелятся несколько темных рыб, приспособившихся к нагретой воде.

Семилетняя Фатима поднимает руку:

— А где сейчас так же красиво, как на первом?

Учительница мнется. Она знает, что красиво только в частном заповеднике к северу, куда пускают за тысячу долларов, или в аквариуме торгового центра. Но детям это трудно объяснить.

— Когда я была маленькая, так было везде, — говорит она, наконец.

Класс замолкает. Эти дети живут на острове, где океан кормит всех, для них кораллы — не абстракция. Но учебник 2035 года уже называет рифы Занзибара исчезающим наследием, а не достопримечательностью.

— Для нас, — объясняет нам позже директор школы Мухаммед Аббас, — символом потери были динозавры, мамонты, додо. Для них это риф, на котором ловили рыбу их деды. Это не травма в клиническом смысле, это просто факт — мир сжимается. То, что было доступно, становится роскошью, то, что было роскошью, исчезает.

Психологи называют это сдвигом референтной группы. Наши отцы знали, что мир можно потерять в результате ядерной войны, а наши дети знают, что мир можно потерять в результате плавного, но необратимого изменения условий.

Сент-Джонс, Ньюфаундленд, Канада. 13-летний Лайам Макферсон рассказывает:

— Мой дед ловил треску в 1990-х. Тогда, говорит, было теплее. А сейчас вода холодная, но рыбы меньше. Почему-то холодная вода не та, которая нужна.

Он пытается объяснить простыми словами то, что ученые называют перестройкой экосистемы — температура упала, но соленость и состав примесей изменились настолько, что планктон не восстанавливается.

Зимой 2038 порт Сент-Джонса впервые за двадцать лет встал на две недели из-за тяжелых льдов. Старые рыбаки говорили:

— Ну вот, Гольфстрим встал, зимы вернулись, как в старину.

Дома у Лайама на стене висит фотография 2015 года — его отец стоит на причале в футболке, на заднем плане зеленые холмы.

— Это здесь же, — говорит отец. — Тогда зимой можно было ходить без шапки. А сейчас уже в ноябре минус десять и лед на пирсе.

Лайам знает, что похолодало из-за глобального потепления, но плохо понимает, как и почему так вышло, что из-за потепления похолодало.

Средняя школа имени Дороти Вон, Лос-Анджелес, Калифорния. Уровень AQI — красный. На спортивной площадке пусто, урок физкультуры перенесли в зал с системой фильтрации. 12-летний Кай показывает нам приложение в телефоне:

— Утром смотрю: если желтый или оранжевый, можно выходить. Если красный — только с респиратором. Фиолетовый — сидим дома. Сегодня с утра был оранжевый, к обеду стал красным. Бывает.

Для Кая и его друзей "бывает" — не фигура речи. В прошлом году их семью эвакуировали из-за пожара, в позапрошлом из-за наводнения. Стихийные бедствия стали частью семейной истории.

— У нас есть рюкзаки, — рассказывает Кай. — Там документы в непромокаемых папках, зарядка на солнечной батарее, вода, армейский сухпаек. Мама говорит, в ее детстве такие рюкзаки называли тревожными чемоданчиками.

К 13-14 годам у поколения А складывается устойчивое отношение к реальности, которое социолог из Стэнфорда Дженнифер Вонг называет "гибким настоящим". Они не спрашивают: "Куда поедем следующим летом?" Они знают, что планы почти наверняка будут скорректированы. В мессенджерах подростков из Флориды и Индонезии мы видим огромное количество мемов на тему ураганов и наводнений. Черный юмор, который старшему поколению кажется циничным, выполняет функцию амортизатора.

— Когда твой дом топит в третий раз, у тебя есть выбор плакать или ржать, — объясняет 14-летний Матео из Майами. — Мы выбираем ржать.

Подростки редко обвиняют родителей напрямую — понимают, что те тоже не хотели такого будущего. Но в фокус-группах то и дело всплывает фраза: "Они все знали, но ничего не сделали". Это не лозунг, а констатация, формирующая сдержанно-скептическое отношение к любым заявлениям властей и корпораций.

Мы привыкли думать о будущем в категориях катастрофы или спасения. Современные подростки мыслят иначе. Для них нет климатического кризиса, есть обычная жизнь. Нет нормы, которую нужно восстановить, есть постоянно меняющаяся реальность, к которой нужно адаптироваться. Репортеры старшего поколения ищут в этих представлениях трагедию, а социологи видят формирование нового антропологического типа: человека, для которого неопределенность — не угроза, а рабочая среда.

Правы скорее социологи. Похоже, у этого поколения нет выбора.

В этом году рожденные в 2022 сдают выпускные экзамены и поступают в университеты. В аналитических центрах ЕС их поколение уже окрестили "турбулентным", этот неофициальный термин все чаще звучит в докладах Европейской комиссии и национальных минздравов.

Корреспондент Berliner Zeitung ознакомился с недавними исследованиями, вывод социологов однозначен — новый 18-летний гражданин ЕС радикально отличается от своих родителей.

— Для нас важно разделять понятия травмы и адаптации, — объясняет Хендрик Фосс, ведущий социальный психолог Лейденского университета. — Если ребенок с пяти лет видит, что перед входом в магазин нужно протереть руки, он не считает это насилием. Это становится таким же ритуалом, как чистка зубов.

Для молодых немцев термометрия перед входом в школу (отмененная в Баварии только в прошлом году) и наличие маски в кармане куртки так же естественны, как для их бабушек бахилы в поликлинике.

Дети, родившиеся в 2022-2025, провели на дистанционном обучении от 14 до 22 месяцев. Это не было непрерывным локдауном, как в первую пандемию, но школа навсегда стала для них "гибридной".

— Я учился читать по субтитрам в Zoom, — вспоминает Лукас из берлинского района Панков. — Когда мы вернулись в класс, я не сразу привык, что учитель — это живой человек, а не картинка, которую можно выключить.

В их сознание глубоко въелся опыт утрат и неравенства.

— Мой отец работал водителем погрузчика на складе Amazon, — рассказывает 19-летняя Анна из Эссена. — У них на работе все переболели, трое или четверо умерли. Мне сделали первую прививку только в сентябре, я весь весенний триместр сидела взаперти, училась удаленно. А половине моих одноклассников родители купили прививки без очереди, они ходили в школу как обычно.

Смерть перестала быть событием, которое случается с глубокими стариками в больнице. Учитель, сосед, друг детства в любой момент мог уйти, при этом дистанционное прощание (стрим из крематория, отсутствие тела) стало обыденностью. Миллионы людей так и не оплакали потери, они просто заархивировали их, горе может прорваться в любой момент.

— Я тогда понял одну вещь, — говорит 18-летний Макс из Лейпцига. — Никто не придет на помощь, ни полиция, ни канцлер, ни Европа. Если начнется новый виток, каждый будет сам за себя.

Что же представляет собой средний 18-летний "турбулентный" по мнению социологов? Он не ждет помощи от институтов. В любом кризисе первая реакция — проверить свой запас (воды, консервов, медикаментов, заряженный пауэрбанк). Он не верит властям, верит только "своим" (семья, 2-3 друга). Носить маску при симптомах, не ходить на работу больным, держать дистанцию — не страх, а норма уважения к окружающим, даже сейчас, когда пандемии нет. Нарушители подвергаются жесткому осуждению. Границы между онлайн и офлайн стираются, друг может жить в другом городе и быть ближе, чем сосед по лестничной клетке.