| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Совмещение на одной территории двух очень разных типов истории оказывается для российских путешественников неожиданным оптическим эффектом, во многом похожим на впечатление, с которым покидали Грецию европейские путешественники: застывшая в руинах история и народ, живущий вокруг них, не имеют между собой ничего общего.
Лишь постепенно, по мере «объездов» Юга и «узнавания» все большего количества черт собственного прошлого, возникает поначалу смутное, но дальше все более и более уверенное ощущение, что народность, живущая в местах, с которыми россияне связывают начало своей истории, государственности, культуры, духовности и т. д., народность, которая в буквальном смысле «владеет» крупнейшими святынями россиян, должна иметь нечто общее с великороссами. Такое родство не могло возникнуть в новейшие времена, когда малороссы жили под иностранным господством, а следовательно, должно уходить корнями в более древние — киево-русские времена. Россияне вообразят «южнорусский» народ — православный, славянский. Происхождение из киевских времен позволит «малороссам» покинуть свою колыбель — историческую Гетманщину-Малороссию, к которой они ранее были привязаны казацким происхождением. Образ, сформированный изначально исключительно для жителей Левобережья, будет распространен на все Приднепровье, впоследствии — Правобережье и будет мигрировать дальше на запад, Волынь, Подолье, Галицию. Все славяне присоединенных в разное время от Польши территорий, а также некоторые еще не присоединенные, относятся к «южнорусскому племени». Основанием для такой группировки была карта Киевской Руси, из которой каждый мог убедиться, что славянское население от Холма и Львова до Новгорода-Северского принадлежало некогда Киевской Руси. Этот «южнорусский» народ, возникающий в российской мысли, задаст «естественные» рамки и создаст возможность представить его как «украинский народ». Парадигма единства, следовательно, вырастает постепенно и в совместной работе россиян и украинцев.
* * *
Разные люди путешествовали по Малороссии на рубеже веков. Кто-то из них был примечательной личностью своего времени, имена других только и знают, что благодаря опубликованным «Путешествиям».[52] Одни (как князь Петр Шаликов — «Путешествие в Малороссию», 1803, «Другое путешествие в Малороссию», 1804; Владимир Измайлов — «Сентиментальное путешествие в южную Россию», 1800,1802; князь Иван Долгоруков — «Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда», 1810, и «Путешествие в Киев», 1817; Алексей Левшин — «Письма из Малороссии», около 1816 года) путешествуют, чтобы специально посмотреть Малороссию. Другие (как Павел Сумароков — «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799 году», 1800; «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду», 1803; Дмитрий Бантыш-Каменский — «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию», 1810; Андрей Глаголев — «Записки русского путешественника», 1823) лишь проезжают ее по пути к главной цели своих путешествий. В основном авторы «Путешествий» совершают их без определенной цели, просто чтобы увидеть мир. Попадаются среди них и люди ученые: академик Василий Зуев, например, специально исследует природные и хозяйственные условия страны («Путешественные записки Василья Зуева по пути из Санкт Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 годах»); врач Отто фон Гун, посещая Малороссию вместе с Алексеем Кирилловичем Разумовским, обустраивает больницы и аптеки в графских поместьях («Поверхностные замечания по дороге от Москвы до Малороссии», 1806); Александр Ермолаев в 1810 году осуществляет археологическую экспедицию в Тавриду и Тамань (куда так и не попадет).
Судя по количеству опубликованных книг, а также по тому, что большинство путешественников не были обременены никакими официальными поручениями, путешествия в Малороссию становятся определенной модой в северных столицах. Даже понятно почему: в Европе продолжаются войны, российский юг становится суррогатным заменителем юга европейского. На Украину путешествуют так, как британцы путешествовали бы в Италию. «Путешествие в Малороссию» является своего рода аналогом английского Большого континентального тура. Не зря Малороссия предстает на страницах записок «российской Италией», и этот топос окажется не только чрезвычайно продуктивным, но и удивительно живучим в литературе XIX века. Аналогия еще до поездки устанавливает «горизонт ожиданий»: отправляясь на юг, путешественник рассчитывает найти истоки собственной истории, которая когда-то давно происходила на этих землях, но уже покинула южный край и переместилась на север, оставив после себя только живописные руины среди живописного пейзажа. О древности путешественник (он прочел нужные книги еще до поездки) знает больше, чем туземцы, которым он оставляет беззаботную жизнь среди благодатной природы.
«Итальянская мода» подпитывалась представлениями об Италии как «классической» стране, источнике культуры, где должны были ожить заученные на школьной скамье тексты и образы античных авторов. Италия воспринималась одновременно как «старая» и «новая» страна. Эпоха классицизма способна была видеть в Италии только ее античное наследие, считая итальянскую современность не стоящей внимания. Следовательно, Италии в философской географии эпохи было отведено место благодатного, но застывшего где-то в прошлом «Юга»[53]. Популярные в XVIII и XIX веках идеи о влиянии климата на природу человека и общества утверждали, что северные народы — преодолевающие суровость окружающей среды — деятельны и энергичны, южные — расслабленно живущие в согласии с благосклонной природой — податливы и пассивны, по-детски беззаботны, но приветливы и милы. Дневники путешественников изображают неподвижный «Юг», где история остановилась века назад, по контрасту с динамичным «Севером», где она происходит сейчас. Историки литературы прочитывают за этим распределение присущих времени гендерных ролей: активного маскулинного начала, противопоставленного пассивной женственности. Согласно литературным конвенциям XIX века, Италия как стереотипная женственность была центром всего отсталого, а также эмоций и суеверия (смесь чрезмерной религиозности с язычеством), ей сочувствовали. Осваивая свои маршруты, европейские путешественники распространят такой образ «Юга» на Грецию.
В Украине российская публика нашла то, что европейские путешественники находили на «Юге» и «Востоке», — образ своего начала и своего антипода. Запад конструировал собственную идентичность, отталкиваясь от воображаемого «другого». Россия находилась в сложном положении: она представляла себя частью западной цивилизации, но в то же время служила для Запада образом того, чем запад не является. Для послепетровской России таким «другим» была ее история. История начиналась на Юге. Малороссия, таким образом, становилась страной, где россиянин, наблюдая туземцев, мог наконец ощутить свою причастность к западному миру.
Так, Павел Сумароков (племянник знаменитого писателя[54]), приближаясь к Украине, предвкушал в окрестностях Курска встречу с ней:
Как приятно сидеть одному в дормезе и при спокойствии души дать свободу своим мыслям! Какие являются тогда воображения! Какая в них несвязность! Какая нелепость! Где я не был и чего не видал в продолжение полутора часа времени? Я прохаживался посреди опустевшего Рима, рассматривал погребенный Геркуланум, стоял над самою бездною дымящейся Везувии […].[55]
Кажется, именно этим можно было бы объяснить «малороссийскую моду», так внезапно возникшую среди образованной российской публики в первое десятилетие XIX века. Малороссия была и древней, и новой страной. Она находилась одновременно и в Европе, и в Ориенте, и выбор культурного контекста зависел от направления маршрута. Некоторые из путешественников направлялись в Крым, Таврию или Одессу. Для них изменение ландшафтных зон представало как последовательность исторических типов: бывшая Гетманщина незаметно переходила в степь недавней запорожской вольницы, а та без видимых барьеров перетекала в азиатские степи, где всего лишь поколение назад кочевали ногайцы и крымские орды. Путешествие с севера на юг создавало образ Малороссии как продолжения ориентального степного мира. Те из путешественников, кто крепче держал в голове финальную цель своего путешествия — античную Таврию, Причерноморье классических времен, — невольно связывали современную Малороссию с образами греческой и римской истории. Для тех, кто двигался с востока на запад, Малороссия представала как осколок истории Речи Посполитой. Здесь переходной зоной служил Киев, город, исторически принадлежавший к Левобережью, но расположенный на правом берегу Днепра, и центр правобережной губернии, открывавшей непосредственный доступ к бывшим провинциям Польши. В зависимости от маршрута отмечаются те или иные приметы — латинская ученость Могилянской академии или, например, азиатский образ жизни запорожских казаков.
Нужно отметить и еще одно чрезвычайной важности наблюдение, которое делают путешественники. Все они — жители европеизированных столиц империи или, во всяком случае, больших городов. Контраст между привычным окружением и степями Украины, через которые доводится проезжать, осмысливается как путешествие из цивилизации в прошлое. Как отметил Андрей Глаголев:
Перейти из столицы в степь значит перенестись из круга настоящей образованности ко временам первобытного состояния человека и природы. Целые веки усилий ума изобретательного, целые периоды переворотов политических и, так сказать, целые поколения рода человеческого, в последовательном и продолжительном их порядке, отделяют первое место от последнего, как два противоположных полюса.[56]
Это ощущение будет присутствовать, так или иначе, у всех наших авторов, вызывая в уме образы древних народов, все еще невидимо присутствующих рядом, и формируя соответствующие стереотипы восприятия Украины.
Записки путешественников — особый жанр. Короткие цитаты или даже пространные выдержки из этих книг не могут передать эффект убедительности, который они производили на читателей. Такие заметки или дневники надо читать целиком. Ведь само повествование имитирует медленное странствование по территории и воспроизводит эмоциональные состояния, неожиданные мысли, ассоциации и т. п. чувства от посещения действительных исторических местностей. От того, кто читает записки путешественников, ожидается сопереживание, совместное посещение территорий. Общее впечатление складывается постепенно по мере прочтения дневника. Образ страны, следовательно, становится также убеждением читателя, который проделал весь путь вместе с автором и его глазами увидел дороги, города, реки, степи. Опыт путешественника становится опытом читателя. Убедительными оказываются не просто отдельные утверждения, а все путешествие.
Одно из первых «путешествий» в Малороссию, изданное князем Петром Шаликовым в 1803 году[57], практически не содержит сведений о территории, познакомиться с которой отправился автор (он советует не ждать от него «ни статистических, ни географических описаний» и не обманывает читателя). Это почти карикатурный образчик сентиментализма, наполненный переживаниями и эмоциями, достаточно клишированными, которые путешественник вызывал в себе в течение поездки. Вместо «статистических описаний» Шаликов предлагает нескончаемые описания природы, которую находит чрезвычайно волнующей и живописной, а также эвфемистически завуалированные воспоминания о своих увлечениях местными «нимфами». Многословное и пустое с фактической стороны «путешествие» Шаликова вместе с тем не без пользы для нашей темы. Оно демонстрирует, как устанавливается способ восприятия Малороссии российской публикой, или, попросту говоря, формирует дискурс Малороссии в российском сознании. Малороссия — это страна, от упоминания о которой приятно и радостно, а воспоминания о ней — сентиментальные и беззаботные. Это край «молока и меда», милых людей и прекрасных «нимф». Но прежде всего это страна, где человек (с достаточно развитым чувством прекрасного) может стимулировать свои эмоции созерцанием природы.
Другие путешественники не были столь самоуглубленными, как князь Шаликов, и обращали внимание на окружающую реальность, не только на собственные переживания. Знания о территории, по которой они путешествовали, различались, как различной оказывается и точность и меткость наблюдений. Порой впечатления и выводы поверхностные, порой — откровенно курьезные. Нас в этой литературе, впрочем, как раз и интересуют общие места, клише и стереотипы. Следует помнить, что все без исключения путники еще до поездки выполняли «домашнее задание» — читали кое-что из истории края, древней и новой. Все без исключения путешественники хорошо проштудировали «Нестора», то есть какую-нибудь летопись (а Алексей Лёвшин, кроме того, еще и Степенную книгу) и знают древнерусские местности Малороссии не хуже любого из туземцев. Лучше всех оказался подготовленным — довольно ожидаемо — немец фон Гун. В дополнение к летописи он перечитал описание Украины Боплана, «Краткое описание Малой России» Рубана, путешествие Гильденштедта, путешествия Сумарокова и Измайлова (такая эрудиция дала ему возможность назвать свою книгу с немецкой скрупулезностью «Поверхностными замечаниями»). Круг чтения формировал ожидание и определенным образом настраивал оптику: путешественники в основном видели то, что вычитали из книг. Желание подтвердить вычитанные сведения и спровоцированные ими фантазии в большинстве случаев и было стимулом для путешествия. Как патетично объяснял свои мотивы Алексей Лёвшин в 1816 году:
Древняя История Российская давно возбуждала во мне желание видеть Малороссию, знаменитую многими великими происшествиями. Россиянину, думал я, не простительно не быть в Киеве, не взглянуть на Полтаву, — и спешил осмотреть памятники славы предков наших.[58]
Еще до отъезда Лёвшин привел себя в соответствующее экстатическое состояние в ожидании больших эмоций и исторических прозрений:
Вот колыбель отечества нашего! Вот земля, которая была поприщем громких подвигов древних предков наших! Вот страна, в которой Россия приняла вид благоустроенной державы, озарилась лучами Христианства, прославилась мужеством сынов своих, осветилась зарею просвещения и начала быстрый полет свой, вознесший ее на высочайшую степень славы и величия. Возобновляю в памяти моей знаменитые дела победоносных Славян, вслушиваюсь в отголоски их славы и спешу видеть те места, которые были свидетелями величия их. С этой целью еду я в Малороссию.[59]
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
